Храм - Клод Опусов Старший

стал под ними. Кованых херувимов Веселеила над крышкой Ковчега я не видел ни разу: сколько я себя помню, Ковчег стоит под покровами. По книгам Господина Командования крылья у тех подняты и сходятся над серединой так, что между концами не пройдёт ладонь. У Соломоновых концы сошлись. В табличках Овида левит из Силома говорит: прежде кованых были другие крылья — у колесницы, в которой сходит Господин. Какой ширины были те, не записал никто. Я стоял под Соломоновыми и думал о них. Под этими станут кованые, а над этими, если сойдёт, — те. Три пары крыльев, одна над другой, и две из них сделали руки.

Жертвенник, который Давид сложил посреди тока, по колено, почерневший, мастер хотел разобрать: мал для такого двора. Царь не дал. Его обложили кругом камнем со склона, тоже нетёсаным, и подняли, и старый остался внутри нового, как косточка в плоде. Отец приписал к своей связке на краю одну строку: жертвенник на гумне Орны потом увеличил Соломон, а сначала он был мал. Что старый — внутри, он не приписал. Пишу здесь.

Дом окончили в одиннадцатый год царя, в восьмой месяц — у писцов в месяц Ваал, — весь, как был задуман, до последней доски. У писцов строили его семь лет. От Нисо четвёртого года до Ваала одиннадцатого я насчитал семь лет и полгода. Полгода у писцов теряются не впервые: так же пропали полгода Хеврона. Дом Господа окончили в месяц, который писцы зовут господином. Я это заметил и пишу без смеха.

Колышков больше не видно: где стоял колышек, там угол — Дома, притвора, внутреннего двора, а нижние ушли под стену большого двора. Той осенью я поднялся на стену считать. Огонь над холмом стоит теперь над кровлей Дома, так же высоко над ней, как прежде стоял над током. Два, оба ровные.

Медь для Дома лил не царь Тира, а его тёзка. Царь послал в Тир и взял оттуда Хирама-медника: сын вдовы из колена Неффалима, отец его — тирянин, медник. Хирам-царь сидит в Тире и шлёт кедр; Хирам-медник жил у нас, ходил в кожаном фартуке, прожжённом на коленях, и ел с каменщиками. Неффалим дал мне в те годы и тёзку, царского зятя, но медник мне ближе: с ним есть о чём говорить.

Писцы записали о нём: исполнен искусства, разумения и знания, чтобы делать всякую работу в меди. О Веселеиле, который делал Ковчег, в стане у горы говорили, что его наполнили божественным духом, — так записал Господин Командования; записал он и то, что образцы Веселеилу показывали ночью, во сне глубже сна, и утром руки его помнили то, чего не видели глаза. Я спросил Хирама, снится ли ему то, что он льёт. Он засмеялся и показал ладони в старых белых ожогах: медник спит, когда медь остыла. Откуда у него море на волах, он не сказал. Сказал только: во всяком доме бога есть море.

Первыми он отлил к притвору два столпа: восемнадцать локтей высотой, в обхвате четырнадцать, полые — стенка в четыре пальца. Сверху легли литые венцы по пять локтей, на венцы — сети, по сетям — два ряда медных гранатов, поверх — лилии. Столпы поставили у притвора и дали им имена: один — Иахум, другой — Вааз. Вааз — почти Вооз, так звали прадеда Давидова в Ефрафе; таблички Овида, его сына, лежат у нас.

Полые, они гудят. Когда с моря идёт ветер, столпы у притвора гудят низко, будто кто-то говорит в пустой кувшин, и левиты во дворе оборачиваются. В книгах отцов над Шатром, пока на нём стояло облако, гудела колесница; гул смолк в Силоме в ту ночь, когда облако ушло, и с тех пор наш дом его не слышал. Этот гул — от ветра. Пишу, чтобы тот, кто прочтёт, не спутал.

Потом он отлил море. Это чаша от края до края в десять локтей, круглая, высотой в пять, в обхвате тридцать три; край отогнут, как у чаши для питья, цветком лилии, толщиной в ладонь. Стоит она на двенадцати медных волах: три смотрят на север, три — к морю, три — на юг, три — на восход, а задами все — внутрь, под чашу. Поставили море справа от Дома, к восходу, ближе к югу. Двенадцать — у царя столько приставленных, по месяцу на каждого; у неба столько домов.

В списке табличек Энки Абзу — копи на юге, откуда Ануннаки брали золото; имя это значит «бездна», и в Эриду, первом доме Энки, вода стояла у самого порога. Тот, чей дом — Воды, — так его там зовут. Теперь медная вода стоит во дворе Господа: Абзу в доме бога. Под чашей — волы, а бык у нас — знак Господина Командования: его рога стоят на углах жертвенника. Вода Энки на быках Командования; что это значит, я не знаю. Наполняют море левиты-водоносы, ведро за ведром, из Гиона. Река Э.ДИНа течёт, выходит, и здесь: вверх по тропе, на плечах левитов. Море пьёт до заката; сколько в нём мер, у писцов не записано, а левиты не считают.

Медь — та самая. Её везли при Давиде из Масвака и отборных городов Адраазара, и отец считал её вьюками у шатра, пока к сумеркам не сбился. Тогда её не взвешивали; не взвешивали и теперь: у писцов записано, что весу меди не было конца. Отец приписал к своей связке, что строить Давиду не дали, а медь для Дома он привёз сам. Это та медь.

Ещё он отлил десять подстав: каждая пять локтей длиной, четыре шириной, шесть высотой; на стенках — львы, волы, херувимы и пальмы. Под каждой — четыре медных колеса в полтора локтя, с осями, и работа колёс — работа колёс колесницы: так и записали писцы. Поверх — умывальница в сорок мер. Пять подстав поставили по правую руку Дома, пять — по левую. Десять колесниц из меди, и ехать им некуда.

Лили всё это не в городе: царь лил в долине Иордана, в толще земли, между Сокхофом и Сирой, — там глина держит форму, как воск держит след палочки. Как лили, я не видел. Знаю от подмастерья Хирама, парня из Неффалима, родни его матери: он пришёл в город с обожжённой рукой, и я держал её в воде Гиона, пока он рассказывал.

Формы рыли много дней, а в ночь, когда лили