Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

Конференция длилась целый день. К моему изумлению, мы получили лишь один ответ: «Нынешняя бомба — именно то, что нам нужно». За день стало ясно: лишь немногие военные, участвовавшие во встрече, имели представление о принципе действия атомного взрывного устройства, и ещё меньше понимали, на что способны будущие атомные взрывы.

Почему же военные так мало знали об атомных взрывных устройствах и их возможностях? Из-за недостатка воображения? Интереса? Ума? Или, может быть, из-за секретности?

Никто из нас неохотно принимает новые идеи. Инерция заставляет цепляться за старое. Когда секретность не позволяла обсуждать новые факты, военные в нашем необычном атомном мире естественным образом соглашались лишь с теми переменами, которых нельзя было избежать. Сам факт существования «бомбы» был неоспорим, с ним приходилось мириться. Но из-за секретности не было возможности, а из-за инерции — стимула заглянуть дальше.

Я твёрдо убеждён: в первые послевоенные годы секретность стала серьёзным барьером между военными, цеплявшимися за прошлое, и учёными, отворачивавшимися от пугающего будущего.

Отчаявшись получить какие-либо указания от представителей ВВС в Альбукерке, мы полетели обратно в Лос-Аламос. По дороге Маршалл Холлоуэй, тогда руководивший разработкой оружия в лаборатории, заметил: «Не думал, что так трудно добраться до самых главных»

Летом 1949 года я получил намёк, что наше атомное преимущество вот-вот исчезнет, — но не понял его.

Я находился в Англии на конференции в качестве председателя первого комитета Комиссии по атомной энергии, занимавшегося гарантиями безопасности реакторов. Однажды вечером меня пригласили на ужин к человеку, которого считали самым молчаливым физиком-ядерщиком в мире, — сэру Джеймсу Чедвику. Как обычно, Чедвик за весь ужин не произнёс ни слова. Зато леди Чедвик оживлённо беседовала. Под конец ужина она стала расспрашивать об общих знакомых, которых супруги Чедвик встречали в Лос-Аламосе, и спросила о генерале Лесли Р. Гровсе, руководителе Манхэттенского проекта. Учёные не любили Гровса, и я отозвался о нём не слишком лестно. Мне казалось, это безопасная для светской беседы тема: Гровс выступал против атомного сотрудничества с британцами.

Но мои слова о Гровсе вызвали у Чедвика поразительную реакцию: он заговорил. И целый час не давал мне вставить ни слова. Чедвик настаивал, что Гровс был исключительно добросовестным человеком; что именно Гровс, а не учёные, на высоком уровне добивался создания атомной бомбы; что он не допускал ненужных задержек; что нашим прочным международным положением мы обязаны Гровсу больше, чем кому-либо; что именно он дал Соединённым Штатам огромное преимущество.

Чедвик настоял, чтобы проводить меня до гостиницы. Он всю дорогу превозносил

Гровса. Я возразил: «Большинство учёных просто не могло с ним ладить, а он решительно выступал против атомного сотрудничества с вашей страной».

Чедвик ответил: «Да, но он был человеком слова. Ему можно было доверять. Если он говорил, что что-то сделает, значит, это было сделано».

Я больше не спорил и слушал безоговорочную похвалу Гровса. Я понимал, что у этой неожиданной вспышки красноречия была причина: Чедвик никогда не говорил просто так. Я решил: если человек масштаба Чедвика хочет сообщить мне нечто важное, надо внимательно слушать. У дверей гостиницы он пожал мне руку и серьёзно посмотрел прямо в глаза. «Надеюсь, вы запомните всё, что я сегодня сказал», — произнёс он.

Чедвик знал то, чего я ещё не знал.

Я отплыл в Соединённые Штаты и через несколько дней прибыл на инструктаж в Пентагон.

На инструктаже офицер, проводивший его, упомянул о событии, о котором, судя по всему, уже знали все остальные. Он сказал: «Господа, утреннее заявление президента верно. Это подтверждено».

После инструктажа я подошёл к офицеру и спросил: «Какое заявление?»

«Вы не слышали?»

«Россия взорвала атомную бомбу», — ответил он.

Немногие великие научные открытия рождаются из разума одного человека, хотя и кажутся такими — живыми и цельными. Успех требует совместной работы. Он складывается из сотен идей и тысяч технических умений, необходимых для замысла и разработки теории, из множества подробных расчётов и, наконец, из инженерной работы и создания самого устройства. Именно такой коллективный труд лежал в основе успешной разработки водородной бомбы в Соединённых Штатах.

Но часто рассказывают совсем другую — и совершенно ложную — историю. Общество, не готовое понять огромную сложность современных научно-технических разработок, нередко удовлетворяется возмутительными упрощениями. Слишком часто называют лишь одного человека, оставляя у читателей впечатление, будто всё сделал он один. Это и неправда, и несправедливо. Гораздо точнее отражало бы действительность и подлинный азарт современной науки внимание к взаимодействию множества умов и вкладу множества идей.

Идея водородной бомбы пришла от Солнца и звёзд. Уроженец России Георгий Гамов положил начало теоретическим исследованиям в Соединённых Штатах, которые в итоге привели к самому мощному взрыву, устроенному человеком.

В 1933 году Гамов бежал из Советской России. В следующем году он поступил на физический факультет Университета Джорджа Вашингтона, а год спустя по его предложению туда же пришёл и я. Он заразил меня любопытством: что заставляет Солнце светить? Благодаря ему в стране начались первые фундаментальные исследования энергии звёзд. Поначалу это были чисто теоретические занятия, без мысли о практическом применении.

За шесть лет до приезда в Университет Джорджа Вашингтона Гамов выступил в Академии наук СССР с докладом о работах британского и немецкого физиков. Те предполагали, что неиссякаемая, казалось бы, энергия звёзд возникает при столкновении атомных ядер. Эти крошечные частицы, ещё мельче атомов, заключают в себе в миллион раз больше энергии, чем выделяется при химическом взрыве. Но колоссальная энергия, миллиарды лет хранящаяся в ядрах, высвобождается лишь при их столкновении, которому обычно мешает электрическое отталкивание ядер. Как сообщал Гамов, чрезвычайно высокие температуры в глубинах звёзд создают тепловое движение, благодаря которому ядра изредка сталкиваются. Малые ядра при этом сливаются в более крупные — происходит синтез, процесс, противоположный делению, которое тогда ещё не было открыто. Высвободившаяся энергия создаёт сияние звёзд и тепло, излучаемое Солнцем.

Когда Гамов закончил лекцию, к нему подошёл высокопоставленный советский чиновник Бухарин — в прошлом влиятельная фигура, отстранённая Сталиным и обречённая на казнь; к тому времени ему поручили следить за развитием науки. Явно взволнованный, Бухарин спросил Гамова, нельзя ли каким-то образом воспроизвести на Земле ядерные процессы, происходящие в звёздах, и применить их на практике. Он предложил Гамову каждую ночь на несколько часов пользоваться ленинградской электростанцией, чтобы экспериментировать с возможностью получения термоядерной энергии. Гамов отказался, настаивая: термоядерные реакции — поведение атомных ядер при высоких