Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
В конце 1930-х годов в Университете Джорджа Вашингтона термоядерные задачи стали для нас чем-то вроде игры, интеллектуального упражнения. Мы решили, что лучше всего для термоядерной реакции подойдёт самый лёгкий элемент — водород. В звёздах и на Солнце его, по-видимому, больше всего; кроме того, мы знали, что ядра водорода легче сблизить: у них самый низкий электрический заряд, поэтому они слабее всех ядер отталкиваются друг от друга. Весной 1938 года Гамов созвал конференцию, чтобы подробно обсудить термоядерные проблемы. Мы мало чего добились, кроме того, что смогли яснее сформулировать вопросы. Ответы появились через несколько месяцев. Гамов, Чарльз Критчфилд и Ганс Бете выяснили, какие реакции поддерживают жизнь звёзд. Они сумели восстановить и этапы развития звёзд, и изменения их облика, и то, как в конце концов иссякает их энергия. Работа Бете была поразительной: он систематически изучил все мыслимые термоядерные реакции, собрал скудные экспериментальные данные того времени и сделал несколько удивительно проницательных предположений о реакциях, ещё не подтверждённых опытами. Его анализ был настолько полным, что в течение следующего десятилетия к нему нечего было добавить. Бете оказался чемпионом в игре Гамова.
Но во всех отношениях это оставалось игрой. Никто из нас не рассчитывал воспроизвести условия, существующие внутри звёзд и необходимые для термоядерной реакции. Мы не знали, что на Земле могло бы обеспечить столь концентрированную энергию и тепло, чтобы слить ядра. Затем, в декабре 1938 года, Отто Ган и Ф. Штрассман открыли деление ядер. В следующем году Альберт Эйнштейн написал своё знаменитое письмо президенту Рузвельту, и физика в Соединённых Штатах двинулась к мрачной реальности атомной бомбы.
В 1941 году я перешёл в Колумбийский университет и полностью посвятил себя атомному проекту. Но о термоядерных вопросах не забыли. Ещё до создания работоспособной атомной бомбы некоторые учёные с богатым воображением задумались: может ли концентрированная энергия взрыва деления запустить термоядерную бомбу? В начале 1942 года я вместе с Энрико Ферми занимался задачами деления в Колумбийском университете; мы обычно обедали вместе в университетском клубе. Однажды, возвращаясь после обеда в лабораторию, Ферми спросил: «Теперь, когда у нас есть хорошие шансы создать атомную бомбу, нельзя ли таким взрывом запустить процесс, подобный реакциям внутри Солнца?»
Этот вопрос меня заинтересовал, и следующие несколько недель я изучал его весьма обстоятельно. Ядра дейтерия, или тяжёлого водорода, вступают в реакцию друг с другом намного легче, чем даже ядра обычного, лёгкого водорода. А Гарольд Юри придумал способ отделять дейтерий от гораздо более распространённого лёгкого водорода. Разделение обходилось не слишком дорого. Мы полагали, что замена лёгкого водорода дейтерием станет большим шагом к сравнительно недорогой термоядерной реакции. Но после нескольких недель напряжённых размышлений я решил, что атомной бомбой дейтерий не поджечь. Я объяснил Ферми, почему это, по-моему, не сработает, и постарался забыть об увлекательных возможностях.
После моего отрицательного заключения для Ферми мне пришлось заняться деталями совершенствования ядерных реакторов, необходимых для производства атомных бомб. Большая часть реакторных работ тогда велась в Металлургической лаборатории в Чикаго, и я собирался переехать туда из Колумбийского университета. В последний момент планы изменились. Артур Комптон, выдающийся и энергичный физик, руководивший чикагскими работами, тактично объяснил, что во мне нет нужды: все теоретические задачи, связанные с реакторами, уже решены. Комптон был слишком деликатен, чтобы сказать настоящую причину, по которой меня не допускали к секретной реакторной программе в Чикаго: мои родственники жили в Венгрии, находившейся под властью нацистов, поэтому мне не могли дать допуск к секретным работам. Примерно тогда же, весной 1942 года, Дж. Роберт Оппенгеймер пригласил небольшую группу физиков-теоретиков в Беркли, штат Калифорния, на летнюю сессию, посвящённую проблемам реального взрыва атомного оружия. Когда готовили приглашения, стало очевидно, что Соединённым Штатам уже не хватает квалифицированных физиков с допуском к секретным работам. Оппенгеймер попросил выдать допуск и мне, несмотря на родственные связи в Венгрии; его просьбу удовлетворили.
Как только я получил допуск, меня пригласили и в Чикаго, и в Беркли. Я принял приглашение Чикагского университета, но согласился заехать в Беркли и помочь там, чем смогу.
В Металлургической лаборатории в Чикаго меня поручили другому физику, Эмилю Конопинскому. Мы были новичками в оживлённой лаборатории, и первые несколько дней нам не давали конкретных заданий. Нас обоих пригласил Оппенгеймер на летнюю сессию в Беркли, и я решил, что лучше всего мы поможем, если подробно изложим причины, по которым дейтерий нельзя поджечь атомной бомбой. Конопинский согласился, и мы взялись составить доклад, чтобы раз и навсегда доказать невозможность этого. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь ещё тратил драгоценное время на мимолётную идею Ферми. Но чем больше мы работали над докладом, тем яснее становилось: препятствия, которые я выстроил на пути идеи Ферми, не так уж высоки. Мы преодолели их одно за другим и заключили, что тяжёлый водород действительно можно поджечь атомной бомбой и вызвать взрыв чудовищной силы. Когда в начале июля мы отправились в Калифорнию, нам даже казалось, что мы точно знаем, как это сделать.
В Беркли мы с Конопинским присоединились к группе Оппенгеймера, только что начавшей работу. В неё входили Дж. Х. Ван Влек, Феликс Блох, Стэнли Френкель, Ганс Бете и Роберт Сербер. Нас собрали для изучения свойств и поведения атомной бомбы, но вскоре все мы погрузились в отдалённый, но захватывающий вопрос: можно ли вызвать взрыв дейтерия? Я представил предварительное доказательство того, что это возможно и как этого добиться. Другие участники группы резко критиковали мои теории, но вместе с новыми трудностями появлялись и новые решения. Дискуссии становились всё увлекательнее и напряжённее. Факты подвергали сомнению, на вопросы отвечали новыми фактами. По мере того как обсуждение становилось всё подробнее, наши перспективы менялись почти ежедневно. В один день задача казалась безнадёжной, на следующий кто-нибудь находил блестящую идею, и всё снова выглядело простым. Но тут другой участник непременно задавал вопрос, указывавший на неучтённое обстоятельство, и взрыв тяжёлого водорода опять казался невозможным. В те недели в Беркли царили непринуждённость, азарт и дух открытий; каждый помогал направить обсуждение к положительному результату. Особенно весомым был вклад Конопинского и Бете. Конопинский предложил изучить не только дейтерий, но и самую тяжёлую форму водорода — тритий. Тогда это была всего лишь догадка, высказанная в разговоре. Она оказалась гениальной. Бете подверг все наши идеи тому же исчерпывающему анализу, с помощью которого ранее прояснил и систематизировал наши знания о термоядерных реакциях в звёздах.
К концу лета мы все были убеждены, что сможем вызвать