Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
, создавая атомную бомбу с августа 1944 года и до самого дня её взрыва над Хиросимой.
Благодаря Фуксу Россия узнала, что наш невероятный проект осуществим и атомную бомбу действительно можно создать.
Я знал Фукса по Лос-Аламосу. Он вовсе не был замкнутым человеком, но был молчалив. Он мне нравился. Будучи полноправным членом британской группы в Лос-Аламосе, он имел право знать обо всём, что мы делали. Ему был открыт доступ к секретным работам лаборатории. Он часто и подробно беседовал со мной и другими сотрудниками о наших напряжённых попытках создать атомную бомбу. Обсуждать с ним мою работу было легко и приятно. Он и сам вносил весомый вклад, и я узнал от него много технических подробностей.
Но никому из нас не удавалось проникнуть за стену его молчаливой сдержанности.
Как и многие люди, выросшие среди политических потрясений 1920-х и 1930-х годов в Европе, Фукс считал, что должен выбрать между нацизмом и коммунизмом. Он выбрал коммунизм, твёрдо веря, что всё остальное — по сути замаскированный нацизм. В 1932 году, в двадцать один год, Фукс вступил в Коммунистическую партию Германии. В следующем году он бежал в Англию от нацистов Гитлера, получив статус политического беженца. Позднее его интернировали в Канаде, но после проверки в 1942 году освободили, чтобы он помог британским исследованиям атомной энергии. Вернувшись в Англию, Фукс вместе с немецким физиком Рудольфом Пайерлсом занимался разделением изотопов диффузионным методом — тем самым, который привёл к строительству нашего огромного комплекса в Ок-Ридже. Когда в 1944 году Пайерлс приехал в Лос-Аламос, он привёз с собой Фукса.
В Лос-Аламосе Фукса любили за доброту, отзывчивость и живой интерес к чужой работе. Но исключительный ум сочетался в нём с чрезмерной сдержанностью. На вечеринках в Лос-Аламосе миссис Пайерлс называла его «Фукс с монетоприёмником»: чтобы услышать от него фразу, ей нужно было сначала вложить в него свою. Он никогда не говорил без причины. Позже, после его ареста, я понял почему.
Фукс редко нарушал свою сдержанность и почти никогда не привлекал внимания в компании. Но однажды на ужине в Лос-Аламосе он повёл себя так, что позднее это показалось мне значительным. За столом возбуждённо обсуждали арест, состоявшийся в тот же день: британского физика Аллана Нанна Мэя, работавшего в Канаде, обвинили в передаче атомных секретов русским. Некоторые гости знали Мэя и любили его. Они не могли поверить, что он шпион. Другие говорили, что удивляться нечему: шпионаж следовало ожидать.
После ужина я спросил жену, что беспокоило Фукса. Его поведение — пусть и не необычное — словно говорило о какой-то тревоге. Он не спорил с остальными о Мэе, но он вообще никогда не спорил. Он молчал, но обычно и так молчал. И всё же нам с Мици почему-то было ясно: из всех присутствовавших арест Мэя глубже всего потряс именно Фукса.
Я не защищаю шпионаж Фукса и не оправдываю его. Но убеждён: он шпионил, потому что считал, будто поступает правильно ради страны и политической идеологии, которой был предан. Однако России было трудно поверить, что человек пойдёт на огромный риск шпионажа лишь ради собственной совести. Фукс делал то, что высокомерно считал правильным, но Россия не приняла это за вклад в дело мирового коммунизма. Она настаивала на оплате его сведений. В грязной истории шпионажа Фукса этот платёж был самым постыдным эпизодом. Русские платили сущие гроши; самая крупная сумма составила 400 долларов. Холостому Фуксу деньги были не нужны, но он принимал их «как знак подчинения России». Цель русских была очевидна: если Фукса поймают, его сочтут наёмным шпионом, а не коммунистом-идеалистом.
Когда в 1950 году Фукса арестовали в Англии и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы за измену, он холодно и аналитически объяснил, как ему удавалось оставаться среди нас вне подозрений: «Я использовал свою марксистскую философию, чтобы разделить мысли на два отсека. В одном был человек, которым я хотел стать. Я мог свободно и непринуждённо общаться и радоваться людям, не боясь выдать себя, потому что знал: если подойду к опасной черте, вмешается другой отсек… Теперь, оглядываясь назад, я бы назвал это контролируемой шизофренией».
Многие американцы считают, что без сведений Фукса и других шпионов Россия не смогла бы создать атомную бомбу. Я в этом сомневаюсь. Судя по тому, насколько компетентны российские учёные, я уверен: они смогли бы добиться атомного взрыва и без посторонней помощи. Но знание, что атомную бомбу действительно можно создать, что это не просто теория, а реальность, стало мощным стимулом для успеха России. Хиросима и сведения Фукса побудили Кремль оказать полную государственную поддержку российским физикам-ядерщикам и развернуть атомную программу в масштабах, которых иначе, возможно, не достигли бы ещё много лет. Фукс сообщил России, а Хиросима доказала, что атомный успех возможен.
Если шпионы и не сделали создание российской атомной бомбы возможным, они ускорили его. Они способствовали исчезновению нашего преимущества. Когда мы предложили план Баруха, у Соединённых Штатов ещё сохранялось некоторое преимущество, но у России уже были секреты, которыми мы собирались делиться. Это был важнейший результат работы Фукса и его сообщников и самая печальная часть их истории: они фактически погубили план Баруха, который мог обеспечить мир во всём мире.
Американцам, похоже, было всё равно. Уверенные, что атомная монополия сохранится ещё двадцать лет, как твердили эксперты, они отодвинули проблему международного контроля на второй план. Мы даже не потрудились восстановить атомные соглашения с союзниками военного времени. Несмотря на постоянную и растущую угрозу со стороны России, мы позволили разрушить ядерное единство с другими западными странами.
Наше преимущество начало таять.
Шпионы, замедление работы наших лабораторий, распад обмена информацией с союзниками и затягивание Россией обсуждения плана Баруха — всё это вместе подрывало наше преимущество. Ему вредило и преувеличенное значение, которое мы придавали секретности, наивно полагая, будто она обеспечит нам атомную монополию.
Я живо помню одну послевоенную конференцию, в которой участвовал во время поездки из Чикаго в Лос-Аламос. Она проходила в Альбукерке с представителями ВВС. Цель встречи состояла в том, чтобы выяснить, какие ядерные взрывные устройства ВВС хотят от нас получить.
Мы объяснили, что размеры двух бомб, уже сброшенных ВВС, зависели от габаритов самолётов: бомбы должны были помещаться в B-29. Но можно было разработать самые разные ядерные боеприпасы — крупнее или меньше, мощнее или слабее бомб,