О писателях-земляках - Мария Андреевна Чулкина
«Среди истоптанного снега поднялся глинистый холмик, и сиреневые тени упали от него, от деревьев, освещенных огненным закатом солнца». «Когда они вышли к воротам кладбища, перед ними пылал яркий закат, и снег вокруг был розовый, словно подернутый глянцем.
Радищев обернулся. Над кладбищем нависло мрачное небо, и в темной заросли леса в дальнем углу неугомонно и буйно шумели грачи. Над тихим покоем могил, засыпанных снегом, и над свеже черневшим холмиком Елизаветы Васильевны, как и над всей землей, билась всепобеждающая, такая обычная — простая и величественная жизнь»[55].
Для показа душевного состояния своего героя после смерти жены автор чаще использует внутренние монологи, характеризующиеся тонким сочетанием лиризма и драматизма. Лирико-драматическая сцена прощания Радищева с могилой Рубановской потрясает читателя своей глубокой взволнованностью, проникновенностью во внутренний мир героя.
«Радищев тяжело брел по тропе между лип и берез в дальний угол кладбища к глинистому холмику свежей могилы. Он склонял над ней обнаженную голову и словно опять слышал слова, произнесенные Елизаветой Васильевной в последнюю минуту ее жизни: «Не отступай, Александр…»
Голос жены звучал призывом, и Радищев будто давал клятву над ее могилой:
— Не отступлю, Лизанька, по гроб жизни, как бы тяжелы ни были испытания, выпавшие на мою долю.
Он силился припомнить, о чем же еще говорила она в последний раз. Александр Николаевич вспомнил слова, похожие на исповедь о том, что любовь ее к нему оказалась сильнее веры в бога, что она не боится людского осуждения за свое открытое, свободное чувство. Он как живой ей говорил:
— Разве можно осуждать человека за любовь, как твоя? Разве можно считать за грех то, что подсказано сердцем и должно быть названо подвигом?
И в эту минуту Александр Николаевич больше, чем когда-либо раньше почувствовал, что Елизавета Васильевна своей любовью ломала моральные устои в поведении людей своего круга, правила их общежития, покоившиеся на церковном авторитете. Хотела она этого или не хотела, но поступок ее пролагал пути к счастью и раскрепощению женщины.
Поступком своим Елизавета Васильевна помогала ему в его праведном деле, от которого завещала никогда не отступать…
— Клянусь тебе, — проговорил Радищев, — воспитать такой же и нашу Анюту, передать твой завет Катюше, всем обездоленным русским женщинам…»[56]
Глубокая психологичность, изображение внутреннего мира человека служили писателю средством к раскрытию характера его главных героев.
А. Шмаков включает в трилогию и широко развертывает морально-философскую тему, убеждая читателя, что Радищев не изменился и после ссылки. Он безгранично любил свой народ, свое отечество. Все его помыслы были устремлены в далекое будущее. И правильно пишет Н. Яновский: «Из Сибири он (Радищев) возвращался в центральную Россию не разбитым и сломленным, а духовно обогащенным и окрепшим. Его идеи после тесного и непосредственного общения с народом обросли живой плотью новых и новых неопровержимых доказательств их величия и силы»[57]. Как живой, как наш современник предстает перед нами выдающийся русский революционер.
Первая глава третьей книги «Здравствуй, Москва!» открывается опять мрачным пейзажем:
«Изнуренные лошади медленно тащили забрызганные грязью, расшатанные и скрипучие возки. Дороги почти не было: ее размыли горные ручьи. Затяжная уральская весна с обильными дождями сделали совсем топкими лесные участки пути. Редкие деревни, мимо которых проезжали, принадлежали князю Шаховскому и находились в опеке. Разрушенные дворы и развалившиеся избы с гнилыми углами почернели от сырости. Заткнутые соломой маленькие оконца дополняли неприглядную картину бедности»[58]. Подобная картина настраивает на определенный лад и читателя. Пейзажные картины и эпиграфы к третьей книге романа органически вплетаются в общую ткань произведения и несут определенную нагрузку: в них автор проводит мысль о неблагоустроенности Руси, о тяжелой жизни народа в условиях феодально-крепостнического строя. Сцены возвращения изгнанника сменяются описанием царствования Павла, который «подписал милостивейший указ» о переводе Радищева из Илимска в Немцово. Павел строжайше наказал князю Куракину: «Наблюдать за поведением и перепиской». «И сразу же старательно было заведено секретное дело по тайному надзору за Радищевым»[59]. Тайная слежка велась за каждым шагом. Александр Николаевич снова оказался на положении ссыльного.
Тематическая многоплановость обусловила огромное количество персонажей, введенных автором и в третью часть «Петербургского изгнанника». Среди них на переднем плане — друзья, родные и знакомые Радищева, которые принимают участие в судьбе изгнанника и его детей: Иван Данилович Прянишников, солдат Ферапонт Лычков, Никита Афанасьев, сплавщики. Чем дальше плыли от Перми к Новгороду, тем больше он изучал подневольную жизнь людей труда. Демократическим силам России противопоставлены государь, царские приближенные, жандармерия, дворяне, купцы, графы, полицейские — виновники трагической гибели А. Н. Радищева и передовых людей России. Приводя в движение многочисленные персонажи, А. Шмаков создает контраст между жизнью господствующих классов и людей труда. Композиция третьей книги во многом напоминает композицию первой. Шаг за шагом автор описывает следование Радищева с семьей в Москву. Трогательно описаны встречи с графом Воронцовым, со старшими детьми, матерью и отцом. Несмотря на ссору с отцом, на тяжелую участь изгнанника и поднадзорного, Александр Николаевич оставался непреклонен в своей борьбе.
Начало царствования Александра I приносит великому изгнаннику иллюзии надежды. Царь дарует ему «свободу», определяет его на службу в законодательную комиссию, возвращает чины и дворянство. Радищев самоотверженно трудится над проектом «гражданского уложения», в котором излагает мысли о равенстве всех сословий перед законом. «Он как бы обнажал в своем проекте с новой силой произвол и преступления властей». А когда в законодательной комиссии Радищев не находит поддержки, он заявляет свое «особое мнение», бросая вызов самодержавию.
В последней главе «Завет изгнанника» — драматическая развязка трилогии. Образ Радищева с наибольшей силой и художественной убедительностью развертывается в сцене последнего заседания комиссии. Освещая чрезвычайно сложный трагический путь Радищева, А. Шмаков постоянно дает непрерывное нарастание его драмы, и сцена заседания законодательной комиссии перерастает в кульминацию всего произведения. Зная, «что его сегодняшнее выступление не пройдет бесследно, решил высказаться до конца». Автор художественно убедительно описывает последние дни жизни Радищева, решимость его друзей-последователей, которые «поклялись пронести его имя как революционную эстафету своего века сквозь бури и невзгоды, взлеты и поражения до победного конца, до окончательного торжества свободы над гнетом и порабощением русского народа. Они свято исполнили свою клятву. Поздние потомки с благодарностью вспомнили их имена, принимая в свои руки знамя борьбы, поднятое Александром Радищевым, знамя, предвещавшее зарю свободы над Россией»[60].
Автор трилогии в последней главе и в эпилоге освещает