Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

8 мая. Значение этой жизни для той и для меня различно: она нужна и для той, но эта жизнь — моя. Так как она нужна для той, то имеет ценность. Так как моя, то единственная. Поэтому мне и жаль, что прошла неудачно, кому же еще жалеть? И оставить ее жалко, потому что есть, быть может, еще другая и оставление этой не простое уничтожение и в то же время вернуть уже нельзя будет.

2 июня. Вчера выходило, как будто мы скоро уезжаем. Сегодня — как будто уже не скоро, во всяком случае я. Кажется, всё у нас так устроено, что обязанность каждого служащего гадить другому. Неудивительно, что тогда ничего не получается. Это к свидетельским показаниям. А главное вот что: после всех этих мерзостей и бессмысленной сегодняшней беготни по директорам, предместкомам и пр. мне вдруг так захотелось музыки, как, кажется, никогда за три года. И как всё у нас, и это неосуществимо. Говорят: я имею моральное удовлетворение от службы. Я имел моральное удовлетворение от службы один только месяц, когда был сторожем при разрушенных яслях.

10 июня. Мы видим некоторый ритм в движении светил, в смене дня и ночи, времен года. Мы чувствуем некоторый ритм в шуме морских волн, шорохе леса, в движении животного. В физике мы сводим движения к периодическим или почти периодическим. Если же, как это большей частью и бывает, это сведение не удается, мы говорим о наложении нескольких периодических движений. Присущ ли этот ритм природе сам по себе, или это только результат нашей рефлектирующей способности? Именно физика вызывает это сомнение, так как большинство движений не удается свести к простым периодическим колебаниям и для этого придуманы почти периодические движения, периодические с затуханием и суперпозиции. Но, может, в природе основное движение не периодическое, не ритм, а какое-то другое, неизвестное нам, видимые же нами немногие ритмические движения можно было бы объяснить наложением этих неизвестных сейчас основных. Ведь наше представление о ритме связано с кругом, и наши машины основаны на применении круга, в природе же круга нет и движение достигается без помощи круга. Круг — интеллектуален, и, создавая орудия передвижения и машины, мы не следуем природе, и так же, может быть, мы искажаем природу, внося в нее ритм.

Две наиболее естественные для нас линии: круг и прямая — наиболее чужды природе.

8 октября. Мф. 9:12. «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы. Ибо я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». Христос вне системы. Если бы всё было хорошо, то есть в совершенной замкнутой системе, Христа не надо. Я не завидую этой совершенной системе без Христа. Совершенная система — совершенная предельность — смерть. История небольшой погрешности: первоначально погрешность была именно погрешностью — неизбежным недостатком. Но затем я увидел, что система без погрешности заключает в себе еще большую погрешность — погрешность предельности. Тогда погрешность стала достоинством. Но при этом она перестала быть погрешностью. Непонимание, недоумение, боль (бытия) нельзя исключать из погрешности, как это делали мы с Д. И.: некоторое непонимание есть понимание. По-видимому, впервые я это понял еще в Александровском парке, когда возникло «О деревьях». Совершенная система без Христа — система без погрешности. Непонимание-понимание — это и есть Благая весть.

30 октября. Я не умею думать. Когда я пишу, я не думаю, мне думается. Когда же прихожу к сомнению, как сейчас, когда ищу погрешность к абсолютному, опять не думаю — не умею думать, но ложусь спать. И за ночь, наутро или за несколько дней недумания само придумывается.

Есть бесплодное желание писать: когда приходишь к тупику и надо подумать, но думать не умею. Или писать не думая и совсем ни о чем, без всякого намерения. И иногда бывает хорошо. Или сидеть без дела и мысли, и тоже бывает хорошо. Но сейчас буду писать о том, о чем давно уже думал: о способах поведения, о Л., Х., В., О. Один способ — играть роль. Это X., а X. говорил, что самый большой актер — я. Но это, может, и верно было до войны, сейчас неверно. Но о Д. И. Введ. говорил: он не только пишет стихи, он сам искусство. И Д. И. говорил мне раз (в Летнем саду), какую жизнь считал бы он для себя наиболее удачной: не писать стихи, но сделать жизнь. Но перед исчезновением у него появилось другое: «Зажечь беду вокруг себя» — это из «Добротолюбия». Но это продолжение того же: не писать, но жить. Еще интересно, что только у Д. И. была дружба, не интеллектуальная, но настоящая мужская дружба. Раньше Д. И. и Введ., потом Д. И. с Ол[ейниковым], потом, кажется, и с Заб[олоцким], наконец со мною. У меня это было только один раз в жизни. Другой способ — О. Это тоже блестящий способ поведения. X. был всегда самим собою или, скорее, не самим собою, а тем, кого он изображал. О. — единственный человек, который мог не бояться пошлости. Женщинам он говорил: фарфоровая куколка, божья коровка, провозглашал тосты: за человечество, за человечество, за человечество. Но всё это с какой-то гениальной интонацией, передать ее невозможно, и было очень смешно и немного страшно. Еще я помню, как он изображал слепого гусляра. Это была замечательная игра. Д. И. играл самого себя, а кого играл О. — не знаю. Внешне это производило блестящее впечатление. Третий способ — ничего из себя не изображать, и так вели себя В., Л. и я после войны и даже еще раньше. Игра кончилась, когда нашел себя в писании. Может, потому у X. и у О. меньше удалось, что у них больше ушло в жизнь.

1 ноября. Я подумал: простит ли Бог или не простит. Ведь это было, то есть совершилось, и есть вне времени. То есть стал ли я другой или обстоятельства переменились, а если бы повторилось, то было бы, может, то же? Но потом я подумал: прощу ли я это Богу. Ведь, если я понял, я виновен, а если не понял? Зачем надо было, чтобы это было, зачем надо было, чтобы один не понял, а другой понял и виноват тот,