Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

29 декабря. XVII–XVIII вв. — природный человек. XIX–XX — человек-ум. Отношение куколки к бабочке. Но, пожалуй, это неверно, скорее — живого тела к скелету. Но и это неверно.

Прочел «Исповедь» Руссо. Совершенно удивительно: близость к природе и отсутствие вполне выделенного, ясного сознания я. В чем эта чистота я: ощущение не морали или морального чувства, но долга. Но долг — только вступление к я, которое можно и откинуть. К чистому я относятся или окружают его страх смерти, время, непонимание. Это всё спутники я, но не само я. Что же само я, то, что у Руссо не выделилось еще из природного? Само выделение из природы, отбрасывание внешних оболочек. У Декарта, у Руссо, у Лейбница интуиция я как всего мира или моего мира. То есть мир — мой. Раньше границы я расширяются, я захватывает весь мир. Это — экстенсивный солипсизм. Затем я сужается. В я-мире находится как бы точка, поглощающая реальность остальной части. Эта точка втягивает в себя реальность всего я-мира, так что только она и остается. Но она пуста. Если бы она не была пуста, снова был бы я-мир. Это чистое я не может иметь никакого содержания, его содержание — беспредметная, бессодержательная реальность наибольшей силы, это действительно точка: мгновение, граница, смерть. И отсюда спутники я: время, пространство, жизнь и умирание, предсмертное мгновение. Это интенсивный солипсизм. Приложение экстенсивного солипсизма, например Бах, интенсивного, например Гоголь, вульгарное приложение интенсивного солипсизма — Чайковский, Бальзак и пр.

Всякое содержание есть содержание сознания, я. То есть мир мой или я — это я-мир. Это во-первых. Реально же в этом я, или я-мире, или в содержании то, что не есть и не имеет содержания. Оно ничего не содержит, но и не содержится ни в чем, потому что хотя и найдено в содержании, но когда найдено, то содержания уже никакого нет, вся реальность в нем — бессодержательном и ни в чем не содержащемся, потому что ничего нет. Это — во-вторых.

Вульгаризация: я — форма сознания. Это, кажется, самое неумное и скучное, что можно сказать о я.

30 декабря. «Исповедь» хороша еще тем, что состояния там не естественные, а абсолютные. Например, не простое развитие событий, и в связи с этим развитие чувств, и не излияния чувств, но чувство и природа сами здесь некоторый трансцендентальный объект, раздробляющийся на отдельные состояния. Во-первых, не Руссо, а чувство и природа — герои. Во-вторых, раздробленность и границы. Это относится, конечно, к первой части.

Два этих. Во-первых, то, а затем это. Во-вторых, то первое и это первое и то второе и это второе. Сами по себе они, может, ни хороши и ни плохи. Затем, в-третьих, они соединяются: это и то первое и это и то второе. Только через соединение и в соединении они стали первым и вторым, сами же по себе просто то и это. То — скорее, правило, это — факт. Это и то первое. Нарушение правила, стыд, мерзость. Это и то второе. Исполнение правила, удовлетворенность. Отчего различие? От различия правила, факта, соединения? Или, скорее, некоторого общего расположения? Некоторое общее расположение определило правило, отношение к факту, факт? Или оно определило факт и через отношение — правило? Или отношение и через него правило и факт? Или правило подбирает факт, или факт — правило, и они создают отношение? Или как иначе?

5 января. Шпет: отвращение к себе, которое так естественно присуще каждому.

Уход от себя — философия.

Именно тела-то и не стыдно — это выдумки Востока, — а души своей бывает стыдно. Затем кощунство: «Христос умер понапрасну». И конец: «Иерусалим или Афины», — и Шпет выбирает Афины. Но стыдно не души, а того, что пристает к душе. Шпет не отличает души от того, что пристает к душе. Но это как раз и открыло Евангелие.

Шестов: «Философия начинается не тогда, когда человек найдет критерий, но когда растеряет все, которые у него были, так же как спящий просыпается не тогда, когда убеждается в единстве своего сонного сознания, а лишь тогда, когда убедится, что спит».

6 января. Если говорить вполне искренно, то я не понимаю различия между телом и душой, вообще что значит две субстанции: душа и тело. Я нахожу в душе различные ощущения, локализованные в определенном месте, локализованные в неопределенном месте: голод, жажду, нелокализованные чувства и т. д., но тела, в отличие от души, я не знаю.

7 января. Я вполне ясно и отчетливо вижу: мир — мой мир. Я это чувствую, и меня не смущает независимость некоторых явлений от моего каприза и произвола. И если гора по моей вере сдвинется, я не удивлюсь, потому что и гора — моя, и скорее я удивлюсь, что гора не сдвигается. Но так же ясно и отчетливо я вижу: мир — не мой мир, и я в нем подчинен неизвестной мне силе. Я это чувствую, и вижу связь свою с другими людьми, и ощущаю как судьбу. Мое счастье и несчастье зависят от судьбы, которой я не знаю. И иногда я понимаю ее, проникаюсь и радуюсь, и если при этом и гора сдвинется по моей вере, то я знаю: это будет не по моей воле, но по воле судьбы. Если же не понимаю, то страшусь, и отчаиваюсь, и ищу ее признаки и благоприятствующие приметы. И отдаленное движение в другом — будет знаком для выбора в моем мире. Мир же — весь мой, но не подчинен мне, и в нем не по месту и не по времени, но по некоторой близости — мой мир. Один мир — мой: мой и не мой и в нем не по месту и не по времени другой — только мой — по близости или оттенку, и отдаленное движение в другом будет приметой и знаком для выбора в моем: поступок на основании приметы определит место только моего в том, что не только мое, оттенок того, что мое и не мое, направление одного в другом. Но недостаточно будет одной приметы, и недостаточно любого числа примет, и мир, в котором мой мир, не мой, и оттенок не определен, и направление неясно. Не хватает примет, и беспокойство останется, и страх. Я это чувствую и ясно и отчетливо вижу: мир — и мой мир — не мой, я подчинен