Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Затем еще. В Чаше у нас был котенок. Он заболел и умирал, должно быть с голоду. Мы тоже голодали, но не так уж сильно. Но было очень плохо. Плохо было то, что Чаша для нас — неволя и мы очерствели. В крайнем случае уж как-нибудь, может, и можно было достать молока для котенка. Умирал он ночью в соседней комнате-кухне. Проснувшись, я слышал, как он плакал, как ребенок, и я не взял его к себе в постель отогреть.

Но если, предположим, сейчас я бы и взял его к себе в постель, будь он такой же грязный: от слабости он делал под себя, — разве это что-нибудь изменило бы? Сейчас обстоятельства другие. Но кто создал обстоятельства, как не Бог? Но, с другой стороны, легко быть хорошим, когда хорошо или не слишком плохо. Но опять можно спросить: до каких же пределов терпеть? И нет ли пределов для всякого человека?

Еще о котенке, трогательное: он старался, пока мог, не делать под себя, и когда надо было, вылезал из ямки под печью, хотя это было уже очень трудно.

Но предположим, я бы взял его и отогрел, и ему было бы не так страшно, но он всё равно бы умер, не в эту, так в следующую ночь. Было бы менее страшно умирать ему, лежа со мной в постели? Может быть, когда всё другое было бы лучше, то умирать было бы страшнее? Но положим даже, что лучше. Меня бы не мучила сейчас эта смерть, я бы не чувствовал ответственности. Но ведь всё равно смерть останется и виновного, и невиновного, и отвечает за нее и за всякую смерть или я, согрешивший в Адаме, или кто-то другой. Я не говорю, что не должен был взять, было бы лучше, если бы взял, но было бы хуже, если бы, взяв, я успокоился после его смерти. Я почти одинаково виноват и взяв его, и не взяв. Если бы и взял, то на какую-то каплю сократил море своей мерзости, но если бы, взяв, успокоился, то еще бы увеличил.

Может, это и есть любовь, которой у меня нет и которой я не понимаю. То есть я увидел ее, но она в стороне от меня. Еще я не понимаю, как можно стать лучше, если нет времени. Но, с другой стороны, ведь есть-то только сейчас и то сейчас, которое сейчас. Но здесь опять непонятно, ведь сейчас обстоятельства лучше и сейчас взять не то, что тогда. Но если бы сейчас стало, то сейчас что бы я сделал? Затем, многие возьмут к себе в постель умирающего котенка, но возьмут ли прокаженного? Тогда что стоит их любовь к котенку? Затем еще: когда начинаю писать и думать, то помимо того, что думаю, приходит то: или как та боль (бытия), или как непонимание, или как мутит от науки, или как точка, затерянная в пространстве.

Еще: как любовь из моральной, затем из жалости и сочувствия, затем из боли становится онтологической, ведь так предполагается? Ведь она должна быть не только очищением, но и заполнением, причем не только заполнением чувства, но и заполнением некоторого сверхчувственного? Кажется, я немного понимаю это, когда представляю Христа, идущего по воде. То есть одно два или в нем, или за ним, я должен найти эту любовь. Она должна не только успокоить, то есть удовлетворить меня, но и просветить. И не только через эту любовь, но в ней я должен найти что-то.

3 ноября. Положим, есть десять степеней совершенства, я дошел до третьей и вот уже не могу спуститься ниже, но или останусь на третьей, или перейду на четвертую. Теперь же так: дохожу до шестой или седьмой и падаю на вторую, и что знал, уже не знаю. Или у Бога другой счет степеней совершенства? — «Высокое у людей — мерзость перед Богом». Мне казалось, я уже понимаю и четвертое Евангелие, и вот снова не понимаю.

7 ноября. Я до того не умею думать, что мысль возникает у меня вместе с написанным словом, а сейчас я заметил, что мысль явилась, когда больше половины фразы было написано — на середине слова «противополагалась».

Со вчерашнего вечера я в новом восхищении, и это удивительно, что я еще могу быть в восхищении, и это что-то от Бога.

Мне казалось, что я уже отстоялся, и я думал: как хорошо было раньше, можно было уйти в монастырь. Не просто покой и воля, но именно монастырь — уйти от света и даже от воли, то есть от своей воли. Но это же одно: воля, то есть свобода, и воля — желание. Это интересно: отрицательное понятие — независимость от чужой воли и положительное — своя воля обозначаются одним словом: воля. Я хотел уйти в монастырь…

В Евангелии что понимаю, то люблю и понимаю, а чего не понимаю, не понимаю и верю, и хочу верить, не понимая. Но теперь снова Евангелие от Иоанна непонятно и странно почти всё, и уж я не знаю, что сказать. А Деяния и Послания не нравятся. Мне всё кажется, что Апостолы укрывают от нас настоящего Христа, не понимая Его. И зачем столько дел и суеты. Сразу же после Христа не Мария, но Марфа заняла первое место. Да и не может быть иначе: всегда на первом месте Марфа. Мария не будет Марией, если сядет на первое место, она избрала благую часть.

В критике Евангелия всегда есть что-то некрасивое и неумное, но всё же я отделяю как-то Благую весть от написанной Книги. Я бы хотел целиком, абсолютно, безоговорочно принять хотя бы четыре Евангелия. Еще первые три я принимаю безоговорочно: что понимаю — люблю, верю и понимаю, чего не понимаю — люблю, верю и не понимаю. Я закончу Послания и Апокалипсис и снова начну Евангелия.

У Флоренского мне понравилось не то, что он говорит, — он вообще ничего не добавил и не разъяснил, но цитаты о Святом теле и одно постановление Соборов, или Отцов: анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но потому что гнушается. И еще: совершенно непонятно о Богоматери. От Нее будто бы сохранились две записки или письма. Не говоря уж о том, что это страшно безвкусно: письма Богоматери; я могу верить в беспорочное зачатие, но всё же должна быть какая-то дистанция. Вообще легче поверить в то,