Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

18 сентября. Недавно встретил Н. И. в институте и сразу же о продуктах — что привезла. Довольно противно. Отчасти это намеренно: я стараюсь изображать больного брюзжащего старика, думающего только о болезни, неудобствах и питании. Иначе кто же я? Это уже больше 25 лет, но в городе моя личная жизнь скрыта, а здесь на виду. Здесь я особенно сильно почувствовал свое положение — инородного тела в системе. Отчасти это будет всегда: о чем мне говорить с Н. И.? Это совсем не от пренебрежения. Это дешевка — считать себя выше других, непонятым, вообще высокомерие. Больше или меньше — всё это одного масштаба, а я инородное тело. Может, главное, почему мне неинтересно с Н. И., потому что она неверующая. Может, это главный критерий. Хороши ли они или плохи, умны или глупы, лучше или хуже меня эти неверующие интеллигенты и полуинтеллигенты — всё это мне абсолютно безразлично и неинтересно, и уж, конечно, я предпочту им нашего хозяина, хотя он и удивился, как быстро истлела на нем рубаха: только два месяца, говорит, не менял ее, очевидно и не мылся, а истлела.

Это одна из узких интуиций: неверие. Может быть сильная или слабая вера, может быть сомнение, переходы от веры к неверию, искушения, отчаяние, что угодно, но когда человек определенно решит: никакого Бога нет и думать об этом нечего, и успокоится на этом, то он перестанет даже быть человеком, вообще существом или сущностью в аристотелевом и схоластическом смысле. Я допускаю даже человека, который не верит и не может поверить, но не успокаивается на этом. Наконец просто: интерес к вере, не этнографический или какой-либо другой научный, но личный — хотя бы какое-либо любопытство и самое смутное ощущение чего-то близкого себе во всём, что касается веры и Бога, человека, пусть неверующего, то есть считающего себя неверующим, но который, услышав слово «Бог», насторожится: просто чувствующего, что в этом есть что-то интересное и значительное. Вот это главное: интересоваться и чувствовать значительность всего, что имеет отношение к вере и Богу, — это уже вера и то, что отличает человека не от животного даже, а вообще от живого существа. Неверующий, то есть не интересующийся верой, ниже не только животного, но даже растения, даже камня, если он имеет какую-либо индивидуальность. Может быть, вера или отношение к вере — это уже вера — и есть индивидуальность. Сомнение отличает человека от животного. Я верю и сомневаюсь, животное просто верит в Бога. Скворец, который пел, кричал, махал крыльями от избытка сил, молился, благодарил Бога за жизнь. Он верил без сомнения. А человеку свойственно верить с сомнением. Степень и качество сомнения отличает одного человека от другого. Так что вера с сомнением — видовое различие человека, а определенная степень и качество сомнения и веры — индивидуальное. Отсюда же следует еще некоторое пренебрежение, иногда же и непроизвольное отвращение к науке. И вот, по полному отсутствию этого отвращения к науке, по научному высокомерию, по некоторой интеллигентности сразу же можно определить неверие и отсутствие интереса к вере. Это только некоторое отвращение к науке, так что можно быть и ученым, и обычно ученые скорее верующие, но в какое-то мгновение вдруг почувствуешь первородный грех науки, мерзость всякой научности. И, скорее всего, это бывает именно у тех, кто знает свое дело, а не у интеллигентов, полуинтеллигентов и научных работников.

Вера — это стиль человека. Неверующие — люди без стиля, то есть без индивидуальности, то есть просто не люди. Лучше быть гонителем веры, лучше быть мерзавцем и подлецом, для них есть еще какие-то возможности, чем равнодушным к вере, — этим уже ничего не остается. Но может ли нравственность совмещаться с полным равнодушием к вере? Я думаю, нет. Нравственность окажет влияние на характер жизни, направит интерес к оценке, к долгу, к нематериальным ценностям и поневоле — к вере. Но я не смешиваю мораль и веру. Нравственность, может, облегчает путь к вере, но вообще это другое, и деление людей на нравственных и безнравственных неинтересно, на верующих же и неверующих — необходимо. Может быть, только случайно нравственность облегчает путь к вере, то есть здесь есть случайное совпадение.

19 сентября. Индивидуальность — различие ли сущности или видовой особенности? Иногда мне кажется, и исторические эпохи, и люди — повторение одного основного прообраза, индивидуальность же — некоторая подробность. Около тысячи лет тому назад Элоиза писала Абеляру и чувствовала так же, как и сейчас чувствуют. Она отличается от какой-либо современной женщины не больше, чем одна современная женщина от другой.

Другой пример: может быть, каждый проходит через болезнь — революционность, но хорошо тому, кто прошел ее в молодости — до второго совершеннолетия (19–20 лет), он тогда получит иммунитет на всю жизнь. Но, кажется, даже Кант сочувственно относился к Французской революции, значит, он не прошел этого в молодости. Но Платон, может, лучше всех понял революцию: это стоглавая гидра, которая, когда пожрет всех, начинает пожирать себя и так кончается сама собой. Это интуиция революции, нельзя ее так понять извне, только как наблюдатель, если же сам был болен этой болезнью, можешь понять всю ее мерзость. Так что и здесь: различие между людьми — когда прошел через эту болезнь, и если до совершеннолетия, то останешься жив и здоров на всю жизнь и получишь прочный иммунитет, но если болезнь затянется и после совершеннолетия, то или станет человек инвалидом на всю жизнь, или оставит она следы и не будет прочного иммунитета. Чтобы понять что-либо, надо самому стать этим, и если это произошло до совершеннолетия, то и стал, и понял, и отверг. В противном случае не могу понять всю эту мерзость, значит, могу заразиться.

Если же во всём один прообраз, тогда соблазны: соседние миры, вестники, контрапункт. Это соблазны. Бог дал мне один прообраз человека или, вернее, Богочеловека, я же проявляю праздное любопытство к соседним мирам и вестникам.

1 октября. Мои «Формула чего-либо» и «Формула несуществования» противоречат ли друг другу? И противоречит ли «Формула несуществования» Евангелию? Вот есть мир — некоторая реальность. Но уже, сказав это, я допустил погрешность. Могу ли я утверждать, что есть одна реальность? Поэтому исправлю: есть