Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

В искусстве и философии: пусть эта погрешность будет темой. Она может быть изложена в иероглифах — принудительная необходимость и убедительность отталкивают меня, погрешность станет системой. Некоторая же субъективность — я буду исходить из личного — уничтожит самую погрешность — некоторое неравновесие. Я найду в себе некоторую часть, и она станет целым. Я найду мост от себя к системе. Но, перейдя мост, я остановлюсь в недоумении: система или личное? Остается одно: я ничего не понимаю. Что-либо — некоторый храм. Перед принадлежностями чего-либо — это преддверие храма. Здесь нет еще принудительности: я могу поступить как хочу. Может быть, эти записки и будут Принадлежностями. Они несовершенны, но иными они и не могут быть; преддверие еще не храм.

16 сентября. Вчера перед сном при произнесении обычной формулы мелькнула мысль о чем-то хорошем, что могло быть и не было и что было, но уже не будет, во всяком случае в такой же степени, и о страшном. Но сразу же подумал: не так страшно: mors sanat [лат.], то есть смерть избавит. Это, кажется, в первый раз почувствовал смерть как избавительницу. Несмотря на страх смерти, бывало и так, что ощущал ее как облегчение от боли, как успокоение, но сейчас — как какое-то распутывание всех сложностей, устроение, порядок. Я не понимал, как это старики иногда ждут с нетерпением смерти. Но теперь мне представляются две системы: жизнь и смерть, и еще возраст — некоторая равнодействующая между жизнью и смертью. Каждый определенный возраст — равнодействующая с перевесом жизни или смерти, и вот наступает некоторый возраст, когда смерть начинает перевешивать жизнь. Может быть, так: первое совершеннолетие — это 7–10 лет, когда впервые возникает мысль о смерти. Для меня — с 9 до 19 лет — всё это время окрашено совершенно безумным страхом смерти. Может быть, я не нашел здесь необходимой равнодействующей. Второе совершеннолетие — под 20 лет. Третье — 30–33, и здесь, может, полное равновесие. Четвертое — под 40 лет, смерть начинает перевешивать жизнь.

Еще снился сон об удаче. У меня было испытание на удачу, и я его выдержал. Испытывавший меня и я были некоторой системой удачи. Испытание удалось. Затем была вторая система удачи. Это тоже было испытанием удачи, но здесь было уже больше вероятности удачи: я был здесь посредником, и моя удача перешла на третьего, он был уже почти гарантирован в удаче, и я сказал ему: у вас возраст удачи, вы нашли совершенную равнодействующую между жизнью и смертью, и вам нечего опасаться. Он, этот совершенный удачник, был небольшим бронзовым болванчиком в тележке на рельсах. В каком бы направлении его ни толкнуть, он откатывался на небольшое расстояние и затем возвращался на прежнее место, при этом кланялся, и движения его, всегда одинаковые, выражали удовлетворение и благоприятствующую ему судьбу.

17 сентября. Об очевидности. Последняя инстанция для проверки истинности, последний критерий — очевидность, причем очевидность одна и та же и в случае истины, и в погрешности. Очевидность изобретения или озарения доставляет наибольшую радость и чаще других видов ее бывает обманчивой. Сама по себе не может быть проверена и нуждается в другой очевидности и в проверке. Но что это? Вдруг всё становится ясным и понятным через какую-то подробность в общем. Блеснет истина, ложь ли, но на мгновение всё займет свое место и будет небольшая погрешность — некоторая подробность. И это озарение будет одинаковым и в случае истины и лжи. Но что здесь истина и ложь? Очевидность, явившаяся в озарении, дает начало некоторой системе, и если она истинна или не вызывает сомнения, то, по-видимому, всё благополучно. Если же найдется ошибка и система будет ложной, причем ошибка именно в том, что казалось раньше очевидностью, как быть с нею (системой)? И здесь я вижу две возможности. Первая: истинная система и ложная оказались помимо очевидности озарения. В озарении же была другая система — арациональная, истина же и ложь относятся к рационализации этой системы. Вторая: ложная система, основанная на некотором озарении, или, лучше, интуиции, ложна только по отношению к другой, истинной, системе в той же интуиции, они обе взаимно ложны, но сами по себе истинны. Различие двух этих возможностей в том, что в первой ложь допускается внутри системы, то есть имманентная, во второй же — внешняя — по отношению к другой системе. Если есть имманентная ложь, то должны быть логические законы имманентной истины, то есть непротиворечивость некоторых положений в одной системе. При внешней лжи придется различать несколько случаев: одна интуиция и несколько систем, удовлетворяющих ей. Здесь несоответствие будет только кажущимся. Одна интуиция и несколько систем, причем в некоторых будет имманентная ложь, то есть они не удовлетворяют своей интуиции. Это близко к первому случаю. Ложь здесь противоречие своей интуиции. Две интуиции о том же самом и две системы. Здесь тоже несколько случаев: две совместимые интуиции — виды совместимости: иррациональная совместимость интуиций — их различие в индивидуализации одной интуиции. Или же две индивидуальные интуиции, несоединимые, но совместные, как два различных цветка, то есть несравнимые, а потому и совместимые. Или же одна интуиция войдет как часть или некоторый момент в другую. Во всех этих случаях противоречие кажущееся. Если же интуиции несовместимы, то противоречие неустранимо. Противоречие неустранимо и при узких интуициях; интуиция может быть деспотичной в двух отношениях: допускает другие интуиции как свои моменты или же (узкой) — не понимает и не допускает никаких других интуиций. Во всех этих случаях, кроме очевидности интуиции, предполагается еще другая, более специальная очевидность: проверки, соединения, непротиворечивости.

Первоначальная мысль, которая мне пришла, когда я нес воду: думая о числе возможностей в одном случае, я вдруг всё понял, вспомнив об одной подробности. Это была интуиция озарения, когда увидал одну, не замеченную раньше подробность в общем. Но, обдумав, я увидел, еще не дойдя до дома, что допущена ошибка. Тогда я подумал: что же значит эта очевидность? Ведь только что всё было ясно. Тогда мне показалось, что так как очевидность — последний критерий, то, может быть, одинаковое право на существование имеют и истинные, и ложные системы и нет никакого, кроме имманентного,