Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

15 августа. Шесть или семь лет тому назад я написал рассуждение «Чем я противен». Но как это всё было красиво. Может быть, это и было противно — красивое. В. говорил, что это хвастовство. Тогда была некоторая поза, и это стало мне противно. Но от позирования я не смог отказаться и в дальнейшем — до войны. Я хотел отказаться, но не мог. И в начале войны была еще поза… Я не мог, не умел быть искренним, то есть собою. Последние два месяца прошлого года я стал самим собою. Но что тогда было? От меня ничего не осталось, не было личного, только писание. Если бы была хорошая настоящая молитва, но был «Логический трактат», а я ведь не трактат. Потом болезнь, умирание. Потом радость выздоровления и весны. Но меня еще не было, я только начинал находить себя, обнаруживать жизнь. Но вот в Чаше я нашел себя. И какая это некрасивая мерзость. Здесь уж хвастать нечем. Но теперь хочется довести до конца, принять позу. Мне стыдно купаться в озере. Мне кажется, все с отвращением должны отвернуться от меня, противен упитанный дряхлый старик с одутловатым, немного ожиревшим лицом. Это уже поза, я просто не умею сказать, чем я противен, вернее, знаю, но не хочу. Это слишком некрасиво.

В некотором многообразии сделан разрез или сечение — плоскость жизни. Таких сечений-плоскостей жизни может быть множество, и еще могут быть плоскости смерти и умирания и рождения. Я строю множество плоскостей жизни и смерти, и все они пересекаются в одной точке — во мне. Сейчас я лежу в лесу, и вот некоторая зыбкая плоскость природы: цветов и звуков, лесных шумов, неба и воды, равновесия, не вполне установившегося. До этого — плоскость духов и демонов. Я был в плоскости не естественной, не природной и ощущал себя в середине иерархии нематериальных существ. О. представлял себе вестников в виде бутылей с цветной жидкостью, выставленных в витринах аптек. Действительно, вестники неподвижны и прикреплены к месту, но свободно проникают в тела, пространство, плоскость природы, и их можно представить в виде сосуда, наполненного разумом и чувством и еще, несомненно, ощущением. Ощущение — это некоторое понимание. В иерархии нематериальных существ они выше меня. Ниже меня — демоны и бесы. Это полулюди, хотя и лишенные тела. Их нельзя сравнивать с животными. Животные в плоскости природы, имеют свой ум и в своем роде умнее бесов, бесы же — полуразумные существа, и слабость ума у них не заменяется никаким естественным умом. По схоластической терминологии, в них не хватает сущности или существа — ens. И животные, и люди, и, может быть, даже растения — существа; вестники — сверхсущества, в бесах же — недостаток существа — это бестелесные полулюди.

Еще о телесности. Я имею в виду естественную телесность, но другая телесность заключается, может быть, в некоторой сосредоточенности, сгущении ума, внимании, напряжении чувств, интенсивности ощущения. Тогда и вестники, и бесы имеют тела, но для нас — переменные тела: они исчезают, внезапно появляются, изменяются. Именно потому, что вестники нематериальны, они прикреплены к месту: и растение, и дерево движется, и камень со временем меняет свое место, вестник же, оказавшись в каком-либо месте, при пересечении своей плоскости с плоскостью природы, там и останется. Он находится как бы в одном месте, находясь везде.

Плоскости природы, жизни и смерти, состояния жизни и ощущений — всё это я, ускользающий от меня.

24 августа. Иногда у меня появляется отвращение к вычислениям. И это не потому, что я плохо вычисляю, а потому, что есть что-то неприятное и плоское в числах — скелет мира.

26 августа. Мне нравится сейчас читать стихи Введенского, как раньше играть Баха, — разгадывать иероглифы.

27 августа. Сижу не за столом, а за кроватью на опрокинутом боком табурете, так как стол залило: протекает крыша. Еще обваливается печь, ветки промокли, дров нет, холодно. От всего этого жизнь делается нереальной: не то — тот свет, не то — по дороге на тот свет. Да и тот свет какой-то скучный — ад, который посетил Одиссей. Здесь уж действительно только «сон — дневных трудов награда».

Показал М. — первому — первую часть этого дневника. М. сказал, что дневник будет пользоваться успехом, но мои вещи отталкивают своей убедительностью или деспотичностью.

Я никогда не писал в расчете на читателя, читатель — дурак. Но это его право. Он устал от гнета. Некоторая мудрость дурака: меня и самого иногда раздражает принудительность моих вещей, и уже давно я хотел написать неторопливое, спокойное повествование по философии и назвать его «Перед принадлежностями чего-либо». Что-либо — это некоторый храм, вступая туда, я чувствую свою ничтожность. Но я его создал, и здесь всякий, кто поймет его, будет его творцом. Я играл Баха, разгадывал в его партитах иероглифы и, разгадав, испытывал радость и чувствовал себя их творцом. Читая стихи Введенского, я испытываю то же. Здесь неважно, кто написал. Есть законченные вещи, удивительные построения, соседние миры, и когда я проник в них — я их творец, кто бы их ни создал. Это значит: приходит Бог. Но ты скажешь: меня не стало, и пришел Бог. Но теперь я интересуюсь самим собой. Где я и что во мне я сам. И здесь тоже, может быть, я приду к отречению и к Богу, но это уже через себя. Может быть, так: вот соседний мир и Бог, и вот я,