Времятрясение - Линда Бакли-Арчер
Гидеон знал, что Дегтярник постарается избежать убийства — лишние осложнения? — но его ничто не остановит, если этого потребуют обстоятельства. У каждого человека, знакомого с Синекожим, была в запасе какая-нибудь ужасная история. Эти рассказы Дегтярник, как слуга лорда Льюксона, конечно, поощрял — страх был его валютой. Сам Гидеон однажды был свидетелем нападения на Дегтярника, когда тот как-то днем стоял и пил пиво на Ковент-Гарден Пьязза. Убийца совершил фатальную ошибку, напав так, что солнце светило ему в спину — тень выдала его. Гидеон вспомнил, как бесстрастно Дегтярник обернулся, разрезал шею напавшего негодяя от уха до уха и, отряхнув куртку, пошел прочь. Даже не забыл отдать хозяину монетку в уплату за свой эль. Нелепый, брызнувший под ярким солнечным светом фонтан крови, постепенно ослабел, но суетливая толпа была повергнута в глубокое, жуткое молчание. И все же несколько минут спустя слуги передвинули труп, хозяин паба смыл кровь с брусчатки, плеснув на нее несколько ведер холодной воды, и ожившая толпа Ковент-Гардена, которая все это видела, двинулась по своим делам.
У Гидеона упало сердце. Как это могло случиться? Их было трое, с оружием! Как Синекожий умудрился с такой легкостью перевернуть стол?
— Пистолет сэра Ричарда, когда он начал взводить курок, — сказал Дегтярник, — был направлен на твою голову. Будь у меня не такая быстрая реакция, твои мозги сейчас были бы разбрызганы по полу. Чтобы выжить в этом мире, братец, ты должен путешествовать один, либо надо быть более придирчивым в выборе компаньонов.
— Ты, который разъезжал с Джо Карриком, осмеливаешься высказывать мне наставления о моих компаньонах! — прохрипел Гидеон. — Что же касается какой-то связи между нами — я не твой брат, и тебе это хорошо известно!
— Нет? Ну, так я тебя разочарую. Мы — братья.
— Уж позволь мне самому знать, сколько у меня братьев.
— И уж позволь мне думать, что ты ошибаешься! Поверь, младший брат — это последнее, в чем я нуждаюсь. По-моему, отношения между родственниками бывают хорошими, только когда они держатся друг от друга подальше, а ты сегодня нарушил это правило.
— Почему ты настаиваешь на этой лжи, если прекрасно знаешь, что лихорадка унесла мою мать, отчима и всех моих братьев и сестер? Спасся лишь Джошуа.
— Джошуа — твой брат по матери, — перебил Гидеона Дегтярник. — Тогда как у нас с тобой — общая мать и общий отец.
Гидеон громко, огорченно вздохнул.
— Что за игру вы затеяли с лордом Льюксоном?
Дегтярник счел за лучшее промолчать, продолжая при этом удерживать свою жертву и изучать лицо Гидеона, будто в поисках ответа на какой-то не заданный еще вопрос.
— Как знаешь… Давай согласимся, что я НЕ твой брат. Давай согласимся, что наша мать не бросила своего первенца в беде. Давай согласимся, что наша мать не вырвала с корнем себя и остальной свой выводок из родной земли, чтобы избежать стыда от того, что я был ее сыном…
— НАША мать! — закричал Гидеон. — Не смей…
— Она была моей матерью еще до того, как стала твоей, и я знаю о чем говорю! — рявкнул Дегтярник. Он разозлился. В этот момент его хватка ослабла, и сэр Ричард попытался вырваться. Дегтярник рявкнул, чтобы сэр Ричард успокоился, и так зверски вывернул ему руку, что сэр Ричард закричал от боли.
— Вас за это повесят! — крикнул сэр Ричард.
— Полагаю, ты убедишь своего друга, что ему лучше попридержать язык, — холодно сказал Дегтярник. — Он не знает меня так, как ты…
Гидеон не отвечал, он покачнулся, пытаясь занять более устойчивое положение. Прядь светлых волос упала на глаз, Гидеон резко откинул ее назад, и тут его пронзило странное чувство, и причиной ему были сдвинутые брови Дегтярника. Какое-то время Гидеон не видел в этой комнате ничего, кроме глубокой вертикальной морщины между широкими черными бровями Дегтярника. Внезапно Гидеону почудилось, будто годы откатились назад, и он смотрит не на Синекожего, а на другого человека, который так же хмурит брови. Человек этот на минуту отстранился от ножки кресла, которую вырезал, чтобы осмотреть свою работу. Это сон? Или воспоминание? Образ нахмуренного человека не исчезал, а лишь становился ярче и ярче, и Гидеон увидел, как брови человека расправились, когда он перестал смотреть на ножку кресла и встретился взглядом с маленьким Гидеоном. Это был моложавый, темноволосый мужчина, у него были мирные руки ремесленника. При взгляде на сына его глаза загорелись гордостью и радостью. Мужчина положил инструменты и широко раскрыл руки навстречу мальчику. Гидеон не сомневался, что это был отец, который смотрел на него сквозь радугу прошедших лет.
Сэр Ричард снова закричал, и этот крик вывел Гидеона из транса.
— Нет! — воскликнул он. — Нет!
— Я не думал, что ты такой слабенький, Гидеон! Сэр Ричард сделан не из фарфора. Он так легко не разобьется.
Гидеону показалось, что комната поплыла перед глазами. Слуга лорда Льюксона — это его собственный брат? Сдвинутые брови Синекожего так обострили память, что в ней всплыли все эти воспоминания. Отец умер таким молодым! Гидеон закрыл лицо руками. МОГЛО ли это быть правдой? Могло ли это чудовище быть той же крови, что и он? Когда Гидеон отнял руки от лица, Дегтярник отчетливо увидел в глазах своего младшего брата ненависть и злость.
И Синекожий спокойно заговорил:
— У меня начинают уставать руки. Лучше сразу скажите о цели визита, до того, как я найду более удобный способ удерживать твоего друга. Хотя, подозреваю, будет достаточно легко…
Гидеон все никак не мог смириться со столь отвратительной для него правдой, он то сцеплял, то расцеплял руки, внутри резкими ударами попеременно пульсировали злость и ощущение несчастья. Как ему с этим согласиться?! Как? Когда все в его натуре, все, с чем он старался бороться, было того же свойства, что и плоть этого гнусного негодяя. Гидеон не хотел принадлежать к семье, которая породила таких чудовищ… То, что Дегтярник действительно мог быть его братом, тревожило глубокие корни завоеванного с таким трудом самоуважения. Даже сэр Ричард, казалось, забыл о своем неприятном положении, наблюдая за ураганом эмоций, проносившихся на лице его молодого друга.
— Мы пришли, чтобы забрать то, что по праву принадлежит детям, — проговорил сэр Ричард.
— Но вы не владеете