Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

— Я ее любил, — выговорил он после затянувшегося молчания, — но это прошло.

Не стал добавлять, что подобное с ним уже случалось. Нет гарантии, что новый жизненный виток не обернется новым витком любви. Опять произойдет что-то необыкновенное, опять запустится застопорившийся механизм, и опять бешеное чувство затопит рассудок. Все циклично, все повторяется, он с этим смирился.

…Утром они прибыли в Ригу и, забросив чемоданы в камеру хранения, прямо с железнодорожной станции отправились на улицу Баласта дамбис, или в переводе на русский Балластная дамба, где размещалась редакция газеты «Советская Латвия».

Дом печати встретил их суетой, запахом типографской краски и стрекотом пишущих машинок. Здесь находилось несколько редакций, и Алексей с Анкой битых полчаса плутали запутанными коридорами, прежде чем нашли нужную. Спрашивали у пробегавших мимо курьеров, но они хмуро бурчали что-то на своем латышском и убегали дальше.

Но вот она, заветная табличка. В приемной белобрысая и тощая как жердь секретарша отрывисто бросала в телефонную трубку:

— Я… не… я…

Не требовалось углубленных познаний, чтобы определить: это значит «да» и «нет».

Повесив трубку, она метнула бесцветный взгляд на вошедших, безошибочно угадала в них приезжих и перешла на ломаный русский:

— Ви к кому? Рэдактор занят.

Даже не поздоровалась.

— Добрый день, — учтиво обратился к ней Касаткин. — Нам нужен корреспондент по фамилии Нейман.

— Нейман у нас нэ работаэт, — отрезала она, и ее стальные зрачки налились еще большей суровостью. — Зачэм он вам?

Анка осмелев, пояснила, что она — дочь пропавшего летчика Ягелева и приехала из Ленинграда, чтобы узнать о ходе поисковых работ. А Нейман…

— Это нэ к нам, — перебила ее нелюбезная дама. — Обращайтэсь в милицию. У вас все?

Алексей готовился и к такому повороту, поэтому по пути от станции прикупил в гастрономе бутылочку черного рижского бальзама. Достал ее из холщовой сумки и поставил перед секретаршей.

— А если так? Нам бы только телефон Неймана или адрес…

Ух, какие молнии она метнула в него из-под насупленных бровей!

— Уберите! У нас это нэ принято. И покиньте помэщение, нэ мешайте работать!

Приунывшие, они повернулись к выходу, но тут в приемную, пошатываясь, вошел еще один персонаж. В помятом синем костюме, с лохмотьями табачного пепла на лацканах, толстый, одутловатый, совсем не похожий на латыша и, судя по виду и запаху, мающийся с похмелья.

— Ирма, детка, — забасил он с порога, не глядя на визитеров, — изнываю! Спасите погибающего, одолжите три рубля! В аванс верну.

— Фу, Жванков! — фыркнула белобрысая мымра. — Я вам нэ детка. И перестаньте появляться на рабочем месте в нэпотребном виде.

— Он у меня всегда такой, — ответил толстяк. — Что же мне теперь, вообще на работе не появляться?

Внезапно его мутные глаза посветлели — он увидел, как Алексей прячет в сумку черный бальзам.

— Э… молодой человек! Вы по какому-то вопросу? Ирмочка не отличается приветливостью, вы уж ее извините. Может быть, я могу посодействовать?

Лакейский тон совсем не вязался с его низким хрипловатым тембром и грузной фигурой. Касаткин оценил, насколько полезным будет знакомство с этим любителем возлияний. Выбирать, к сожалению, не приходилось. Он кивнул:

— Идемте.

Они вышли в коридор. Толстяк протянул потную, заметно дрожавшую ладонь, представился:

— Жванков, фотокорреспондент. Может, ко мне в лабораторию? Там никто не помешает…

Общий язык они нашли моментально, едва Алексей выставил бутылку на стол, заваленный окурками, скрученными хвостами фотопленок и фотокарточками, изображавшими в основном рабочих в цехах и доярок на фоне мордастых коров.

Фотолаборатория представляла собой чуланчик, где на мизерном пространстве громоздились кофры с профессиональными фотоаппаратами, фотобачки, полуразобранные увеличители, глянцеватели и прочее оборудование для проявки и печати снимков. Пахло химикатами и алкогольным духом.

Жванков достал из тумбочки колбу, заменявшую ему посудину для пития, нацедил в нее бальзама, втянул ноздрями аромат. Залпом опрокинул в себя черную жидкость, зажевал ириской.

Выпив, он посвежел и разговорился.

— Нейман? Да, был такой… Его за заметку про Ягелева из штата вышвырнули. Еще и главреду прилетело по шапке, строгача вкатали. Почему? Не знаю… Болтают, нельзя было об этом писать. Темная история… Выпьешь? — Он протянул колбу Касаткину, но тот отрицательно качнул головой. — А я по второй…

Боясь, как бы невоздержанный фотокор не накидался до невменяемости, Алексей выпросил у него адрес Неймана. Жванков помнил только улицу и номер дома, но утверждал, что Нейман, сделавшись временно незанятым, целые дни просиживает во дворе — выгуливает собаку и играет в шахматы. Там его застать вернее всего.

— Как мы его узнаем?

— Ха! — Жванков порылся в залежах фотокарточек и выкопал из-под низа портрет человека лет сорока с зализанными назад волосами и протокольно-печальным выражением лица. — Вот он, держите. Для Доски почета снимал. Хотели повесить как лучшего сотрудника квартала. Но уволили раньше.

Касаткин взял карточку. В нагрудный карман рубашки она не влезла, пришлось отдать Анке, у нее в разношенных джинсах карманы пошире.

Больше Жванков их не интересовал, они его тоже. Оставив его в лаборатории приканчивать бальзам, они покинули Дом печати. Шли торопясь, будто куда-то опаздывали.

Было около полудня, когда они добрались до улицы Яниса Райнберга, где, по словам Жванкова, в типовой многоэтажке возле гостиницы «Турист» обитал Борис Нейман.

Узнали его по фото, едва вошли в зеленый, засаженный тополями двор. Маленький человечек с редеющими волосами сидел за врытым в землю столиком и сам с собой играл в шахматы. Он был весь погружен в игровой процесс, уставившись на доску и ничего не замечая вокруг.

— Я поговорю с ним, — шепнула Анка Алексею. — Постой здесь.

Она подошла к столику. Касаткин счел разумным до поры не встревать. Этот Нейман после изгнания из газеты наверняка озлоблен на весь мир, а то и напуган. При появлении мускулистого парня, свалившегося неизвестно откуда, возьмет и замкнется, шиш из него что вытянешь. Анка все-таки девушка и в силу одного этого должна располагать к себе представителей противоположного пола. Поглядим, как у нее получится. Вмешаться никогда не поздно.

Алексей сел на скамейку у подъезда и приготовился наблюдать.

Слов, произносимых Анкой и Нейманом, он не слышал, их заглушал шелест листвы, но отчетливо видел движения, точнее сказать, пантомиму. Анка держалась спокойно, изредка взмахивала рукой, что свидетельствовало о волнении, которое она старалась сдержать. Нейман же ни мгновения