Жизнь на грани фола - Александр Рыжов

Он приумолк, обулся в прихожей, натянул на голову кепку. Юля стояла в дверях гостиной, тоже молчала. Странное какое-то у них прощание…

— Я тебе позвоню, как доберусь, — сказал он.

— Позвони, — проронила она отчужденно. — Я буду ждать.

Алексей потянулся к ней, они соприкоснулись щеками, обменялись холодными скользящими поцелуями. Он взял нетяжелый чемодан и вышел из квартиры.

С Анкой встретились на перроне Витебского вокзала. Было жарко и душно, поэтому в зал ожидания не пошли, стояли на улице. Анка достала из кармана пачку сигарет, покрутила в руке, смяла и сунула обратно. Касаткин помнил, что она курила, как и многие ее музыкальные собратья, но потом решила бросить.

— Уже полгода не курю, — подтвердила она. — А сигареты ношу для успокоения.

Она волновалась. Поездка в неизвестность могла иметь как радостный исход, так и трагический. Касаткин понимал это, и, хотя летчик Ягелев был для него личностью абстрактной, они и не виделись ни разу, но волнение Анки передалось и ему.

Поскорее бы сесть в поезд! Когда стоишь на месте, эмоции обуревают сильнее, а стук колес и покачивание состава действуют расслабляюще.

Громкоголосая вокзальная дикторша известила, что рижский тридцать седьмой отправляется через двадцать пять минут. Его уже подали к платформе, к тамбурам выстроились очереди.

Касаткин посмотрел на висевшее над городом серенькое марево. Ленинградские белые ночи, воспетые писателями, никогда не ассоциировались у него с романтикой — скорее с тоской и подавленностью.

— Пойдем или постоим еще немного?

Анка, помедлив, шевельнула сухими губами:

— Постоим. Еще рано…

Касаткин отошел к киоску, хотел купить газету, но было уже закрыто. Снова дошагал до застывшей возле чемоданов Анки, и вдруг его словно громом поразило.

Из здания вокзала вышла Юля. Она поглядела на него, на Анку, и ее рот вытянулся в ровную тонкую линию. Затем концы его слегка искривились, обозначив едва заметную усмешку. Выражение глаз Алексей в сумерках не рассмотрел, но легко представил себе, сколько в них испепеляющей ярости, по сравнению с которой та, багровая джеклондоновская, — детские игрушки.

Под ее взглядом Касаткин замер, как загипнотизированный. В голове пронеслись ужасные картины того, что случится в следующий миг. Юля закатит сцену, обрушится на него с оскорблениями. Это было прямолинейно, театрально, но вполне в ее стиле. Могла, впрочем, поступить иначе: поиздеваться не над ним, а над Анкой. Это бы задело его еще больнее.

Однако Юля не произнесла ни слова, стояла как вкопанная. Ее с обеих сторон обходили потоки пассажиров, спешащих к поезду, а она будто выпала из реальности — не реагировала на них, не двигалась ни вперед, ни назад.

Анка в этот момент отвлеклась на что-то, находящееся в конце платформы, но неподвижность Алексея заставила ее повернуться. Он очень не хотел, чтобы она увидела Юлю, мысленно просил последнюю: «Уйди!» Но она уже попала в поле зрения Анки. Касаткин невольно двинулся с места и встал между ними, как будто они намеревались сцепиться.

Юля, очевидно, расценила его движение по-своему: он защищает Анку от нее, а не наоборот. Она усмехнулась, теперь уже явно и открыто, и, очнувшись от оцепенения, волчком крутнулась на высоких каблуках. Перед ним мелькнула ее стройная спина в облегающем платье. Секунда — и вокзальная толчея поглотила ее.

Что-то подхлестнуло Алексея, он едва не бросился следом — догнать, остановить, втолковать, что она все не так поняла.

Остановил — но не ее, а себя. Дубина, ты уже испортил все, что мог. Она изначально не поверила твоим басням про турнир, следила за тобой и застукала тебя вместе с той, которую считала своей соперницей. И в какие бы россказни ты теперь ни пустился, она тебе не поверит.

Вот и закончилась игра в семью. Закончилась по-дурацки. Касаткин прислушался к себе. Было горько, но вместе с тем он испытал облегчение. Наступившее между ним и Юлей охлаждение, длившееся с того дня, когда он отказался переходить в армейский клуб, измучило его. Он по-честному хотел растопить этот лед, вернуть взаимное доверие, но Юля держала его на дистанции, изводила своей безучастностью. Наверное, нарочно вела себя так, чтобы его побесить, а потом разыграть прощение. Но он тоже человек, его терпение небезгранично. Рано или поздно ушел бы от нее. Сегодняшний случай только ускорил неизбежные события.

— Поезд номер тридцать семь Ленинград — Рига отправляется через пять минут, — разнеслось под сводами вокзала и окрест. — Просим пассажиров занять свои места.

Ехать! Куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда.

Алексей подхватил чемоданы и пошел к вагону. За ним, ничего не спрашивая, семенила Анка.

Едва уселись, как поезд тронулся. Места у них были в плацкартном, пятьдесят третье и пятьдесят четвертое. Алексей любил ездить на боковушках, в особенности когда путешествовал с кем-нибудь вдвоем. Сидишь за столиком, перебрасываешься словами. Пусть крохотное, но личное пространство. Не надо коситься на соседей по вагону, до них достаточное расстояние, чтобы твой негромкий разговор не был подслушан. И не в том дело, что о чем-то секретном говоришь, нет. Просто-напросто хочется, чтобы слышал тебя только тот (или та), к кому ты обращаешься.

Просидели с Анкой полночи. Пили принесенный проводницей чай из граненых стаканов в гремящих подстаканниках, грызли взятые из Ленинграда баранки.

Анка из деликатности не заговаривала о том, что произошло перед отправлением. Ее это, по большому счету, не касалось. Он сам заговорил — начал издалека, с того, как и почему бросил хоккей. А после перешел на стычку с бандитами, упомянул об услуге, которую ему оказала Юля, об их непростом совместном житье-бытье, сулившем такие надежды и так бесславно закончившемся.

Он ничего не скрывал. Между ним и Анкой сейчас не было той химии, что заставляет сердце учащенно биться и путает мысли. Он видел в ней внимательную собеседницу, которая выслушает, поймет и, может быть, что-то посоветует. Хотя какие могут быть советы? Пройден еще один этап, дверь в прошлое закрыта, лучше о нем побыстрее забыть.

Анка почти ничего не отвечала, задумчиво крошила ложкой в стакане брусочки рафинада. Только потом, когда Алексей высказался и, ощутив опустошенность, привалился виском к грязному вагонному окну, спросила с осторожностью:

— Ты ее любишь?

Он задержался с ответом, уперся взором в серый сумрак. Любовь парадоксальна: иногда кажется, что пришла к тебе навеки, накрыла громадным крылом, подчинила себе все твое существо. Но в тонком, не познанном ни одной живой душой механизме происходит нежданный сбой