Живи и дай поесть - Моргана Бест

В голове было пусто.

– Нет, ничего, разве что…

– Что «разве что»? – нетерпеливо подхватил мистер Баттонс, подавшись вперёд так сильно, что я испугалась, как бы он не вывалился из кабинки.

– Ну, разве что я чувствую запах цианида.

Некоторое время мистер Баттонс молча размышлял, сосредоточенно сморщив лицо.

– Нет, не может быть. Вы не видели ничего, что вызвало бы хоть малейшее подозрение?

– Нет, совсем ничего.

Мистер Баттонс нахмурился – его внушительные брови сошлись, точно две мохнатые гусеницы, затеявшие совещание.

– Память – вот в чём всё дело, Сибил. Я заметил, что она бывает обманчива. Вы когда-нибудь смотрели фильм, а потом пересматривали его и обнаруживали, что некоторые моменты совсем не такие, как вам помнилось? Весьма сбивает с толку, право. В прошлом месяце я смотрел «Касабланку» в пятидесятый раз и мог поклясться, что одна реплика там звучала иначе.

Он снова отхлебнул чаю и продолжил:

– Раз так, поневоле задумываешься, насколько вообще точны наши воспоминания. Знаете, я однажды прочёл, что люди считают память точной записью прошлого, будто прошлое записано на DVD и его можно прокрутить заново. На деле человек помнит лишь отдельные фрагменты, а сознание настойчиво сшивает их в связную историю. Это как лоскутное одеяло: с виду цельное, хотя на самом деле состоит из множества сшитых между собой кусочков ткани.

Он снова подался вперёд; взгляд у него стал напряжённым.

– Иногда люди живо и в мельчайших подробностях помнят события, которых никогда не было. Их называют ложными воспоминаниями. Явление весьма любопытное, хотя с точки зрения расследования довольно тревожное. Вы уверены, что совсем ничего не помните? Даже отдельных обрывков? Может быть, вы что-то видели, но тогда просто не обратили на это внимания?

Я так усердно хмурилась, пытаясь вспомнить, что у меня разболелся лоб. Закрыла глаза и постаралась мысленно увидеть пансион, комнату Тима Хиггинса, комнату, где нашли его тело. Но в памяти ничего не всплывало. Ничто не казалось важным.

– Нет, – сказала я после долгой паузы, открывая глаза. – Правда ничего не могу вспомнить.

Мистер Баттонс явно разочаровался; плечи его слегка поникли.

– Что ж, тогда давайте осмотрим комнату Тима Хиггинса. Может, найдём там что-нибудь полезное.

– А разве полиция уже не сделала этого? – спросила я.

– Да, разумеется, – ответил он, – но полицейские могли что-то упустить. Взглянуть ещё раз не повредит. Нужен свежий взгляд, как говорится. А в нашем случае – целых два.

Я принялась покусывать кончик большого пальца – нервная привычка, сохранившаяся с детства.

– А нам вообще можно?

– Думаю, нет, – сказал мистер Баттонс, отводя глаза и с нарочитой непринуждённостью делая ещё глоток чая. – Если поторопимся, успеем хорошенько всё осмотреть, пока Элисон не вернулась. После обеда она свободна: уехала навестить сестру в Тамуэрте и вернётся поздно.

Я согласилась, хотя тихий голосок в глубине сознания твердил, что затея не самая разумная. И всё же терять мне было нечего. Вдруг в комнате Тима Хиггинса осталась какая-то улика, которую полиция пропустила. Или же мистер Баттонс сам был убийцей, а я шла прямиком в его ловушку.

Он определённо значился в моём списке подозреваемых – как и все, с кем я успела познакомиться в городе, кроме полицейских. Хотя, если уж начистоту, даже полиция не была полностью вне подозрений. Констеблю Райту явно не терпелось закрыть дело, не особенно утруждая себя расследованием.

Полчаса спустя я поднималась вслед за мистером Баттонсом по широкой лестнице к комнате Тима Хиггинса. Ступени скрипели под ногами, и каждый шаг казался невообразимо громким в послеобеденной тишине. Я всё ждала, что наверху появится Элисон и потребует объяснить, что мы тут делаем, но в пансионе было тихо; слышались только наши шаги.

– Приступим, – сказал мистер Баттонс, протягивая мне ещё одну пару латексных перчаток. Казалось, у него в карманах был неиссякаемый запас. – Вот сюда, – без всякой необходимости добавил он, открывая дверь в большую спальню.

Спальня была опрятной. Мне всегда казалось, что после полицейского обыска остаётся страшный беспорядок: мебель перевёрнута, содержимое ящиков вывалено на пол – всё как в кино. Наверное, я всё-таки пересмотрела криминальных сериалов. Реальность оказалась до обидного будничной.

Ковёр был тёмно-синим, с болезненно-розовым узором – казалось, его выбрали в семидесятые и с тех пор не меняли. Выглядел он чудовищно, зато пятна скрывал бы превосходно. Обои были цветочными, преимущественно тёмно-синими, с редкими вкраплениями кремового и золотого. Навязчивый узор делал и без того тёмную комнату ещё более гнетущей.

Огромная тяжёлая деревянная кровать была укрыта толстым сине-белым стёганым одеялом. У кричаще-розового туалетного столика стоял – представьте себе – фортепианный табурет с вытертой гобеленовой обивкой. Он выглядел явно не к месту, будто его одолжили в другой комнате и так и не вернули.

Лёгкий сквозняк из приоткрытого окна доносил едва уловимый запах плесени – тот особый затхлый дух, на котором будто специализировались старые сельские дома. Тяжёлые багровые бархатные шторы завершали картину, придавая комнате сходство с интерьером из викторианского готического романа.

Я попыталась раздвинуть их пошире, чтобы впустить больше воздуха и света, но шторы не поддавались. То ли они застряли, то ли просто были необычайно тяжёлыми. Так или иначе, пришлось довольствоваться гнетущим полумраком.

Я подошла к огромному старому письменному столу, на котором громоздилась стопка книг. Сам стол был прекрасен – массивный, деревянный, с искусной резьбой. После хорошей реставрации такая вещь стоила бы целое состояние.

– Что именно мы ищем? – спросила я, проводя пальцем в перчатке по краю стола.

– Поймёте, когда увидите, – ответил мистер Баттонс. Это было не особенно полезно, зато вполне в его духе.

Я улыбнулась, кивнула, и мы взялись за дело.

Мистер Баттонс тем временем занялся комодом с одеждой. Вся она была аккуратно сложена, каждая вещь лежала строго на своём месте. Я наблюдала, как он один за другим выдвигал ящики и методично проверял каждый. Наконец он приподнял несколько пар брюк и провёл кончиками пальцев в перчатках по лежавшей под ними бумаге.

Одна бровь у него поползла вверх. Мистер Баттонс вытащил брюки и осторожно положил их на пол.

– Сибил, взгляните сюда.

Он указал на небольшие стопки отдельных листов, исписанных синей ручкой косым, торопливым почерком. Разобрать его было почти невозможно: сплошные поспешные каракули, словно кто-то записывал всё на ходу, боясь забыть.

Он вытащил несколько листов и протянул их мне. Я попыталась прочесть, но поначалу ничего не могла разобрать – настолько ужасным был почерк. Там встречались слова и числа, какие-то смутно знакомые символы, которые я никак не могла распознать, и кое-где – обычные английские слова, точно хлебные крошки на запутанной тропе.

– Понятия не имею, что это, – сказала я, возвращая бумаги мистеру Баттонсу, когда он уже держал остальные.

Он по-прежнему сидел на корточках и посмотрел на меня снизу вверх; глаза у него блестели от любопытства.

– Это не похоже ни на один настоящий язык – ни