Тайна забытой усадьбы - Юлия Владиславовна Евдокимова

Игуменья удивлённо глянула, но ответила:

— Нет, Марфа Владимировна в Серафимовске упокоилась. Она много лет там жила, сюда и не приезжала.

— Матушка, а Демьян с кем-нибудь ссорился?

Та покачала головой.

— Он был сварливым, прости меня Господь за такие слова, но никто не хотел ему зла. Но почему вы спрашиваете, ваше сиятельство?

— Дошли разговоры, что убили сторожа, забеспокоилась. Пойду, помолюсь, — чтобы избежать дальнейших вопросов, Настя юркнула в храм.

Церковь была пуста, лишь у чудотворной иконы стоял Василий и истово крестился. Настя подождала, когда он отобьёт земные поклоны и направится к выходу.

— Скажи, Василий, а старый князь с кем-нибудь враждовал?

Тот задумался.

— Ну, святым он не был. Всякое говорили. Ему никто был не указ, и вся челядь от него плакала. Но никто не стал бы выкапывать кости спустя десять лет. Я б знал, такое не скроешь.

— А нынешний князь? Мог кто-то отомстить ему, выкопав кости его батюшки?

— Не могу знать, барышня. Князь тут и не бывает, так что некому в наших краях на него злиться. Отомстить, говорите… нет, так мстить никто бы не стал. Но вы тут спрашивали, барышня, и я вдруг вспомнил, пока молился. Приезжал тут один барин. Месяца три… нет, почти четыре назад. Спрашивал, не захоронили ли со старым князем один предмет.

— Какой предмет? — Настя навострила уши, а внутри кольнуло тревогой.

— Подвеска с птицей. Но ничего такого никто не помнит.

— А как выглядел тот барин?

— Он очень волновался. Как будто это что-то очень важное. А так обычно выглядел. Не молодой уже. Одет дорого.

— Что ещё спрашивал?

— Ничего больше. Попросил разрешения посмотреть усадьбу, говорил, что бывал здесь раньше в гостях. Управляющий ему разрешил, видно, что не лихой человек, солидный, богатый. Он прошёл совсем немного, посмотрел портреты и в сад вышел. А потом сразу уехал.

— Подвеска значит… интересно, весьма интересно! — задумчиво произнёс Филарет, когда они с князем и Настей прогуливались по монастырскому двору.

— С птицей.

Филарет кивнул.

— Именно с птицей. Птицы имеют важное символическое значение в черкесской культуре. Они олицетворяют женственность, хрупкое существо, свободную волю, раскрепощённость и духовный мир. В коробочках верхней части подвесок прятали священные письмена. Удивительно, что таинственный дворянин интересовался, не похоронен ли князь с подвеской. Обычно их носили женщины с целью защитить себя от бед.

Филарет глянул на Гагарина и Настю, старательно отводящих взгляды друг от друга. Еле заметно ухмыльнулся.

— Пойду взгляну на колокольню. Ты, Павел Александрович, проводи Анастасию Васильевну до келейного корпуса. Встретимся у ворот.

Не дожидаясь ответа, иеромонах зашагал прочь.

Павел и Настя остались вдвоём. Тишина опустилась на них тяжёлым, почти осязаемым покрывалом. Где-то в ветвях щебетала птица, но Настя её не слышала, лишь стук собственного сердца, который, казалось, разносился по всему монастырскому двору.

— Вы хорошо устроились, Анастасия Васильевна? — спросил Гагарин. Голос его прозвучал глуше, чем обычно, и он тотчас откашлялся.

— Благодарю вас, князь, — ответила Настя и почувствовала, как щёки заливает жаром. Опустила глаза и тут же разозлилась на себя. Чего она смущается, словно девица на выданье?

— Я… — начал Гагарин и замолчал.

Настя подняла взгляд. Павел стоял в двух шагах, смотрел пристально. И вдруг ей показалось, что сейчас он шагнёт вперёд, возьмёт её за руку, скажет то, чего она боится и ждёт одновременно.

Но князь не шагнул.

— Мне пора, — выдохнула Настя. — А то останусь без ужина. В этом монастыре с голоду помереть можно.

— Конечно, — ответил он слишком быстро. — Я понимаю.

Она сделала шаг назад, потом другой. Гагарин не двинулся с места, но в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Насти перехватило дыхание.

— До завтра, Павел Александрович, — тихо произнесла девушка.

— До завтра, Анастасия Васильевна, — ответил он, и в том, как он произнёс её имя, было больше того, что позволяли приличия.

Настя развернулась и почти вбежала в келейный корпус, всё ещё чувствуя спиной его взгляд. Сердце колотилось в горле, и она не понимала, плакать ей или смеяться от накрывшего ощущения счастья. Какая же глупость, но почему так хорошо?

Попадись ей сейчас призрак, она бы даже не заметила.

— Я никогда не видел такой подвески у барина, — сказал Василий. — С птичкой… да и зачем ему? Правда, когда барин помер, я ещё совсем сопливым был, это потом новый барин взял меня в камердинеры. Мог тогда и не заметить.

— Или носил под одеждой, — Филарет задумчиво смотрел на остывающий в чашке чай, словно пытался найти в нём подсказку. — А камердинер старого князя?

— Так помер он, потому меня и взяли. Кого ж ещё? Вы не подумайте, я всему обучен. Если вдруг… — Василий с надеждой глянул на Гагарина, — если вам… в городе оно-то интереснее, что здесь в глуши.

Понял, что Гагарин его даже не слышит, и замолчал. Потом решил, что быть полезным господам из Серафимовска не помешает, и зачастил:

— А вы спросите у Матрёны. Она умерших обмывает, точно должна знать. Если не запамятовала. Князья не часто помирают, может, и помнит.

— И где искать Матрёну?

— В селе спросите, любой её дом покажет. Мож и носил подвеску, старый барин был экс… эск… ксентричным.

— Эксцентричным?

— Да, так нынешний барин и говорил.

Похоже, Василий сочинял на ходу, лишь бы показать свою осведомлённость. Но и управляющий ничего полезного не рассказал. Был господин, солидный, сразу видно, что дворянин. Он и подумал, что ж не уважить просьбу, показал усадьбу, но господин долго не задержался. Пока по коридору шли, побледнел весь, словно воздуха не хватало, в саду сразу пришёл в себя и удалился.

Матрёна, которую нашли и привели в усадьбу, простая, немолодая уже баба, то ли и вправду запамятовала за десять лет, то ли испугалась важных господ, и ничего добиться от неё не удалось.

Осталось поинтересоваться на постоялом дворе, не останавливался ли там некий хорошо одетый господин месяц три назад, хотя надежды особой не было, вряд ли дворянин остановится у Семёновны. И тогда — полный тупик.

Но не успели.

Дверь отворилась без стука, и на пороге вырос лакей с вытянутым лицом.

— Барин, там мальчонка. Говорит, из монастыря. Бегом, мол, прибег. Что-то сказать хочет, да никак не скажет, запалился.

— Зови.

Мальчишка влетел в кабинет, будто за ним гнались. Лет десяти, не больше, босой, в рубахе, подпоясанной верёвкой, лицо чумазое, волосы слиплись от пота, грудь ходит ходуном. Он остановился у порога, вцепился в