Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

Таких людей, как Игорь Иволгин, никогда не　встречал прежде. О нем мало сказать: открытая душа. Он — само откровение, сама доверительность. Задумался — ясно о чем, улыбнулся — причина тоже известна.　

В последнее время одно у него на уме: «Как себя чувствует Саша Литовченко? Плохо, должно быть, а чем помочь?»　

Литовченко — тоже моторист, ровесник и земляк к тому же. Игорь почти два года бок о бок с ним прослужил. Потом Александра на месяц к катерникам командировали, откуда возвратиться он уже не успел: заболел и теперь в госпитале отлеживается. После операции на поправку пошел, да не знают врачи, что сердечная рана у него вскрывается. Давно молчит Наташа, письма которой друзья нередко вместе перечитывали. Что случилось с ней? Неужели не понимает, как обрадовался бы Саша даже одной ее строчке?　

Сегодня Иволгин особенно встревожен. В долгожданной послепоходной почте Наташиного письма снова не было, и он отказался от своего прежнего намерения сойти на берег. Старшина команды, сразу понявший, что к чему, посочувствовал:　

— Подождите следующей почты. Завтра пойдем вместе.　

Вместе они отправятся в гарнизонный госпиталь. Утром получат увольнительные записки и по пути непременно заглянут на почту, если корабельный почтальон по каким-либо причинам не успеет к этому времени появиться в экипаже. Впрочем, так будет завтра. Пока же тянется субботний вечер.　

После команды дневального «Увольняющимся построиться…», казалось, кроме меня в помещении никого не осталось. Между тем перед свежим номером «Протирки» стоял рулевой Васин, с книгой в руках лежал на койке сменившийся с вахты радист Дивавин, а в дальнем углу копошился в рундуке и что-то бубнил под нос нахмуренный Иволгин. Потом они тихо и отрывочно переговаривались. Трудно было понять, что именно их тогда занимало, но едва матрос-дневальный подошел к Игорю и моряки увлеченно заговорили, ясно стало: речь о Саше Литовченко и Наташе.　

Собеседник Иволгина явно иронизировал:　

— Говоришь, любит?　

— Еще как!　

— А она?　

— Любит. Дорожит им. Понимаешь…　

— Да ну! — не унимался тот. — За что же такая цена высокая?　

— За красоту, — последовал ответ. — Ты не знаешь, какой он. Как магнитом притягивает…　

— Вот что, — прервал его приблизившийся Васин и слегка похлопал по плечу. — Умерь свои телячьи восторги. Мутит от них. Литовченко, поди, эту самую Наташу из головы давно выкинул, а ты все антимонии разводишь. Романов начитался вот и усложняешь.　

В разговор включился Дивавин:　

— Усложнять, конечно, не стоит, но и упрощать незачем. По-всякому быть может.　

— А кто упрощает? — ничуть не смутясь, продолжал Васин. — Трезво на жизнь надо смотреть. Не пишет, значит, не надо. Свет клином на ней сошелся, что ли?　

— Она не может не писать. Точно! — убежденно вставил Иволгин.　

Васин тут же осек:　

— Помолчи, Игорек, довольно голой романтики. Ты вот что лучше уразумей. Могла она встретить другого? Могла. Влюбиться? Могла. Из этого следует: Литовченко тоже теряться нечего. Так и передай, если пойдешь к нему завтра.　

— Если пойдешь, — снова вставил Дивавин, — то при встрече даже не заикайся на эту тему. Литовченко не нуждается в советчиках, особенно таких.　

Он еще что-то резкое бросил в адрес самозваного наставника, но слова его заглушил оживший вдруг репродуктор. «На пирсе начинается встреча футбольных команд…» — разнеслось по кубрикам, и Дивавина словно ветром сдуло с койки. К трапу устремился было и Васин, но, одумавшись, он пристроился наблюдать за игрой у открытого иллюминатора.　

Совершенно не отозвался на сообщение о начале　футбольной встречи Игорь. Некоторое время он продолжал копошиться в дальнем углу и наконец притих, склонившись с авторучкой над раскрытой тетрадью. Иволгин до того был сосредоточен, что не услышал, как, прогромыхав по трапу, разгоряченный старшина команды окликнул его по имени.　

— Иволгин, — повторил вошедший, — иди сюда скорее. Вот тебе сколько, вот…　

Он извлек из кармана стопку проштампованных конвертов и разложил их веером на столе. Потом начал размеренно считать:　

— Три, пять, восемь…　

У подошедшего матроса глаза разбежались:　

— Саше Литовченко? От Наташи?　

— Как видишь.　

— Не понимаю. Откуда взялись? Скажите же. А?.. — При этом Игорь сгреб письма и сияющий опустился на банку. Старшина принялся объяснять.　

Оказывается, Наташа все это время писала в… соседнее подразделение, к катерникам. Старшина ходил туда только что по делам службы, а ему заодно вместе с извинениями эти письма вручили. Почтальон у них новенький, несмышленый. За отсутствием адресата складывал каждодневные письма Литовченко в стопку.　

Старшина корил растяпу-почтальона, а Иволгин разразился гневной тирадой в свой адрес: он только что от себя письмо Наташе написал. Настоящий разнос учинил и… несправедливый.　

Затих стадион. Оживление переселилось в матросский кубрик. За соседним столом разместились любители домино, кто-то заиграл на баяне, а потом затянул и песню. И пожалуй, один Игорь Иволгин тихо-тихо сидел рядом со мной, глядя на конверты.

Его молчание было красноречивым. Игорь представлял завтрашнюю Сашину радость и сам светился от удовольствия.　

* * *

Мощная трель звонка дробит предрассветную тишину кубриков и кают, глушит мерный рокот непрерывно действующей аппаратуры рубок. Звучит командирский приказ: «Корабль к бою и походу приготовить», придающий жизни экипажа особенный ритм и устремленность.

Вновь убран трап. В нарастающем гуле машин противолодочный разворачивается к огням фарватера.

Учеба ведет моряков в назначенные штабом квадраты. Успеха вам, друзья-товарищи, на курсах возмужания и доблести.