Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

Всматриваюсь в светлячок и я. Его мерные росчерки выси представляются мне строчкой биографии Зорина.　

Отбой тревоги после успешного бомбометания— настоящий праздник. У обреза на юте — не только курильщики, но и все освободившиеся от работ. Замкнули двойное живое кольцо — не подступиться.　

— Где баян? Исполняется «яблочко» в честь минеров-победителей. — Это вошел в роль весельчак старший матрос Камушев, связист. — Что? Нет баяниста? Качать героев! А ну дружнее!　

Общее оживление. Кольцо зауживается, прогибается и затем разрывается совсем близко от меня. В середине — низкорослый моряк в длинной робе не первой свежести. Все тот же Камушев устремляется к нему, раскинув руки:　

— Старшина! Сколько зим!.. Что? — Он останавливается в недоумении и тычет пальцем в грудь моряка: — Вы ли, товарищ Рымушкин?　

— Он самый, — выкрикивают со стороны.　

— Не может быть! — и начинает ощупывать плечи соседа. — Не вижу золотых нашивок на погончиках.　

Рымушкин сбрасывает руку шутника, отворачивается.　

Камушев — свое:　

— Отвечайте: вы ли, Герман Севастьянович? Вокруг — взрыв хохота.　

— Тоже мне мимы-клоуны, — выкрикивает Рымушкин, торопясь к ближайшему тамбуру. Старший матрос преследует его очередной колкостью:　

— Ай-ай-ай… Самый большой весельчак рассердился на соседскую шутку. Дурной пример.　

Этот занятный эпизод первоначально показался мне обычной досужей шуткой. Между тем новая встреча того же дня с Германом Рымушкиным помогла уяснить вполне реальную подоплеку происшедшего.　

На этот раз матрос появился на ходовом мостике, куда без служебной надобности никому подниматься не дозволено.　

— Разрешите обратиться, товарищ капитан третьего ранга?　

Командир корабля отводит от глаз бинокль, настораживается:　

— Что стряслось? Слушаю.　

— По личному вопросу обращаюсь… Прошу вас, товарищ командир…　

— По личному вопросу находят другое время и место. Вы забываете уставной порядок.　

— Помню, товарищ командир. Но прошу выслушать.　

Офицер вновь всматривается в даль по курсу, а матрос продолжает сбивчиво, но настойчиво:　

— Я просил и опять прошу: спишите на базу. Мне здесь проходу не дают…　

— И вам не совестно жаловаться? Кто кого обидел и унизил? Не вы ли запятнали честь корабля, подвели и оскорбили весь экипаж?　

— Я не хотел…　

— А теперь пугаетесь встреч с сослуживцами, даже разговоров с товарищами. — Командир поворачивается к матросу и твердо заключает: — Будете дослуживать здесь, в своей команде.　

— До самой демобилизации? — жалобно, почти со стоном выясняет Рымушкин.　

— До самого увольнения в запас. В назидание. Ясно или повторить за что?　

— Ясно.　

— Идите и передайте старшине команды старшему матросу Шуваеву: пусть повторно примет у вас зачет по параграфам устава об обязанностях матроса и порядке обращения по команде.　

— Есть.　

— Подождите. Чья роба на вас?　

— Не знаю. Вещевик дал на время. А на моей — погончиков нет.　

— Сегодня же приведите в порядок собственное рабочее платье. Повторите приказание.　

Матрос повторил и, повернувшись, рванулся к трапу. Командир же «для моего кругозора» напомнил необычные вехи служебной биографии Германа Рымушкина.　

До недавнего времени он исполнял обязанности командира отделения радиометристов. Числился неплохим специалистом и потому был направлен на новостроящийся противолодочный старшиной команды. Прошло чуть больше месяца, и Рымушкин возвратился в прежний экипаж… матросом. Разжаловали его за употребление спиртного. Опозорился и подвел командира, давшего моряку положительную характеристику.　

Тогда, перед походом, встал вопрос, брать или не брать Рымушкина в море?　

Сам матрос обратился по служебной инстанции с просьбой оставить его на берегу, а капитан третьего　ранга твердо ответил: «Взять, зачислив в команду радиометристов». Напоминая об этом, командир корабля посоветовал мне уяснить нынешние отношения Рымушкина с его недавними подчиненными, и особенно со старшим матросом Вячеславом Шуваевым, его непосредственным командиром.　

Как выяснилось, Рымушкина больше всего угнетает возвращение в свою команду. Он охотно идет выполнять самую черновую работу, готов все время проводить на заведовании у действующей аппаратуры, чтобы таким образом реже обращать на себя внимание окружающих. Когда же кто-то, подобно минеру Камушеву, адресует ему шутку, Герман сразу выходит из равновесия. Он нервничает, даже теряет самообладание. Кто бы мог подумать, что неугомонный юморист так беззащитен перед тем же смехом.　

В команде радиометристов Герман — лицо «заштатное». Это значит: все заведования обслуживаются другими специалистами, а он как бы подручный при моряках. Помогай, где требуется помочь, ходи в наряды, когда другим радиометристам-наблюдателям необходимо нести боевую вахту или выполнять другие задания непосредственно на своих заведованиях.　

Старший матрос Шуваев, еще не совсем освоившийся в должности старшины команды, растерялся, когда узнал о возвращении к нему Германа Рымушкина. Как вести себя по отношению к своему недавнему командиру? Не он ли лучше других может выполнить любую вводную, быстрее всех выявить и устранить любую неисправность аппаратуры?　

Пришел посоветоваться к своему другу старшине команды радиотелеграфистов Мосину. Тот задумался.　

— Что молчишь?　

— Думаю, как бы сам поступил на твоем месте.　

Мосин предложил переговорить с Рымушкиным по душам («Герман умен, сам подскажет, как лучше строить отношения»). Вячеслав Шуваев так и начал было при первой встрече, но пожалел об этом — разговора не получилось. Рымушкин даже слова не сказал доверительно.　

— Не будем на эту тему, — сухо, строго официально остановил он старшего матроса. — Я здесь временно. Пойду к командиру, переведусь на берег. Добьюсь.　

Но обращения к старшим, вплоть до командира корабля, не укрепили эту его надежду. Рымушкин все более мрачнел и обособлялся. Опасаясь новых осложнений, молодой старшина команды стал чаще поручать ему работу непосредственно в радиолокационных станциях, локоть к локтю с собой. Это соседство не привело к потеплению в отношениях, однако определенно помогло их взаимопониманию.　

Рымушкина явно воодушевляла близость к старшине. Не набиваясь в наставники, он не упускал возможности показать, на что способен в обслуживании техники.　

За день до возвращения в базу старшего матроса Шуваева вызвал к себе командир корабля:　

— Доложите о поведении матроса Рымушкина.　

— Старается, товарищ капитан третьего ранга. На тренировках и сам присматриваюсь к нему. Здорово работает. По любой вводной.　

— А почему? Что заставляет его стараться?　

— Ваше предупреждение, товарищ командир.　

— Не исключено. Но вы заметили, как он реагирует на все, что теперь говорят о нем товарищи?　

— Как не заметить. Терпеть не может напоминаний о своем прошлом.　

— То-то же. Глас общественности помогает. Что ж будем делать с Рымушкиным дальше?　

Шуваев задумался.　

— Вот что, — продолжал командир. — Предлагаю обсудить происшедшее с бывшим старшиной команды на комсомольском собрании. Рымушкина следует подготовить к этому. И не медля.　

— Это же самое страшное для него. Он снова к вам придет. Будет упрашивать, чтоб отменили.　

— Передайте ему, что только один разговор впереди: со всеми, при открытых дверях. Вы же сами понимаете: