Над нами качалось небо - Михаил Андреевич Чеботаев

— А что посмотрим?　

— Что захотите.　

— «Княжну Мери».　

— Я так и знал. Замечательная картина!

Принято считать: корабль ошвартовался — конец походу. Такое суждение ошибочно. Поход продолжается, пока идут авральные работы, пока не подведены итоги. Даже теперь, когда многие моряки приготовились к увольнению, на корабле ощутимо то ожидание развязки, которое почувствовалось в кубриках примерно за сутки до возвращения в базу.　

Нет на борту матроса Лобана. Алексей первым ступил на трап, и до его возвращения едва ли кто решится сойти на берег. Он придет с объемистой ношей, без зова соберет товарищей в кружок, и тогда будет проведена черта под всем, чем жил экипаж несколько недель.　

Вот прохаживается по баку Дима Олейник, баталер продовольственный. Кряжистый богатырь из неуемных весельчаков. Взгляд затуманен. Мысленно матрос тоже в почтовом отделении, вместе с Лобаном набивает объемистую сумку.　

Ждут писем штурманский электрик Виктор Казанский, сигнальщик Владимир Ляшко, артэлектрик Владимир Скворцов, радиометристы Арслан Акимов, Николай Моисеев. Они рядком стоят у носовой орудийной башни. Разговор бессвязный — у каждого свое на уме.　

На юте оживление — матрос Алексеев развел баян. Но подождите, будет и флотское «яблочко». Осчастливлен письмом — выходи на круг, как положено. У заядлого баяниста — дальний прицел.　

— Лобан на горизонте! — доносится с надстройки.　

Музыка обрывается, все взгляды — в одну точку.　

— Где же?　

— Вон там, у поворота, — отзывается вахтенный. — Только что шел, а теперь остановился. Не торопится…　

— Да он запарился!　

— Точно, — подхватывает боцман. — А ну-ка, друзья, на помощь.　

К трапу устремляется Олейник. Наращивая темп, он пробегает по пирсу, а спустя несколько минут, запыхавшись, поднимается на корабль с большой охапкой газет, журналов, бандеролей. Сам почтальон несет под мышкой раздутую сумку, и ему не дают пройти по палубе и двух шагов. Уже кто-то поддерживает поклажу, кто-то пытается достать конверты, но Лобан пресекает «агрессию» — начинает раздавать почту сам.　

Уже назван десяток фамилий, а счастливчики не отходят от трапа. Все по-прежнему настороженно вслушиваются в голос почтальона, ждут, когда он скажет: «Пусто», и в подтверждение поднимет над головой перевернутую сумку.　

Письма розданы, толпа распадается. Почти каждый углубляется в чтение, и уже потом снова образуются группки. Слышатся шутки, смех. Вот и песню затянул Геннадий Иванченко. Друзья многозначительно переглядываются. Про могучий Днипро поет — добрые вести от невесты. Шутка ли: восемь конвертов от нее. Вопрос: любит не любит — отпадает.　

— Запевай свадебную, — подзадоривает старшина Недопрядко, земляк Геннадия, — я тоже порепетирую.　

— Рано, — отзывается матрос, — полтора года впереди. Успеем.　

— Этот срок прежде намечался. А теперь, может, изменился?　

— Нет, в силе, — уверенно говорит матрос и показывает фотокарточку девушки. — Вот, прислала на память. Ждет мое фото.　

— Чудо! — восклицает Недопрядко, любуясь открыткой. — Друзья, посмотрите, какие у нас красавицы в Жданове. Завидуйте!　

Фотокарточка переходит из рук в руки, а Иванченко подает другую, «коллективную». На ней — десяток девичьих лиц и одна общая приветливая улыбка.　

— Подружки ее…　

— А мы — друзья твои. Девицы-красавицы на подбор. У кого фотоаппарат? Надо нас запечатлеть. Пусть Гена ответит взаимностью… по нашему поручению.　

Все смеются, кроме Олейника. Он отходит в сторонку, понуро смотрит за борт. В руке — листок с синей каемкой. Это письмо, полученное Дмитрием еще перед походом. Он читал в кубрике выдержки из него, азартно поясняя непонятные места. Смеялся и смешил других.　

— Слушайте, — настораживал, — она пишет: «Катаюсь на голубой лодочке третий день, впереди еще две недели. Раздели радость: вода и небо, лодочка наша и глаза гребца Толика — голубые-голубые, как твое море». Да, да, друзья, как мое море, так и написала. Предлагаю разгадать шараду: какие глаза у Толика? Даю наводящие пояснения. Наше море чаще всего отливает сталью, бывает белесым, рыжим, а еще каким? Туманным? Вот-вот, точно сказано, затуманенным. Глаза у гребца в поволоке. Влюбился, значит, сказано между строчек. То есть моя Томочка возбуждает ревность. Дескать, только ты не зазнавайся, не один на свете ты. Такие намеки вы научитесь понимать не хуже меня, если месяц-другой отважитесь почитывать письма, а не писать их. Уверяю, чем чаще будете экспериментировать, тем богаче будет ваша почта.　

…Богата послепоходная корабельная почта, а Дмитрий ею обойден. Такое впервые случилось, и впервые понуро ссутулился обычно неунывающий парень. Беспокойство во взгляде. Кажется, испытание терпением ему самому противопоказано. Точно. Вот он уже в кубрике склонился над тетрадкой, старательно пишет на конверте Тамарин адрес. Давно бы так.　

По соседству открыл фотоальбом розовощекий матрос с припухшими губами. Брови дугами — девушки позавидуют. Это Виктор Казанский, штурманский электрик. Сегодня два письма ему из Волоколамска. Оба от школьных товарищей. Интересуются, как идет у Виктора служба. Просят фотокарточку. Что ж, это можно. Надо только выбрать подходящую.　

В кубрике еще трое. Тоже с письмами. Андрес Овиир получил открытку из Таллина, Иван Неверчик — из Минска, Вениамин Кулиев — из Баку. Двое в раздумье, третий насвистывает бойкую мелодию, то и дело поглядывая на Ивана Неверчика. Ему хочется поговорить.　

— Что, Ваня, пишут? — спрашивает наконец Кулиев.　

— Да ничего особенного.　

— Как же так?　

— Вот так. «У нас все по-прежнему. Пиши, сынок, как служба».　

— Здорово! Мне точно так же написали из дому. Решил на этот раз не отвечать. Правильно, а?..　

— Пожалуй. Я бы тоже нагрянул внезапно, и порядок. А документы уже получил?　

— Нет. Все будет сделано завтра.　

— Советую поторопить писаря. А то проворонит…　

— Будь спокоен. Он сегодня постарается их оформить.　

Кулиев светится. Шутка ли! До сегодняшнего дня даже не помышлял об отпуске, а тут — на тебе! — приказ командира: «За проявленное усердие поощряю краткосрочным…» Не иначе, боцман постарался. Ведь как-никак только за этот поход две благодарности от него.　

Прогромыхал трап. В кубрик спустился мичман Сологуб:　

— Собираемся в путь-дорогу?　

— Всегда готовы, товарищ мичман, — смеясь, чеканит отпускник. — Ждем дальнейших указаний.　

— Не будет указаний. Есть пожелание прогуляться на ют. Там концерт в разгаре.　

— Пошли, ребята.　

На юте властвует баян и песня. Алексеенко — аккомпаниатор, боцман — запевала и дирижер.　

На выходе у кормового кубрика — командир корабля.　

— Встать, смирно! — командует боцман, заметивший офицера первым.　

— Вольно. Продолжайте.　

— Песня кончилась, товарищ командир.　

— Начинайте другую.　

— Ваша заявка?　

— «Вечер на рейде».　

— Есть, «Вечер на рейде», — нараспев подхватывает баянист Алексеенко.　

Боцман откашливается, сжимая в кулаке трубку. Первый куплет поет один, припев — «Прощай, любимый город»… — подхватывают все разом.