Том 2. Рассказы - Жан Грива

Нет, я больше не в состоянии смотреть на это! Передавая фотографии Айвару, я с ненавистью глянул на старика Витума.

Айвар протянул фотографии Антону Витуму:

— Гражданин Витум, ознакомьтесь!

Витум взял снимки. У него тоже, как и у меня, дрожали руки, только вызвано это было другим чувством — чувством страха. Нахмурив густые брови, он нервно перебрал снимки и положил их на стол.

— Это не доказательство, — сказал он. — Их вам дал кто-то из недоброжелателей, чтобы очернить нашу семью. Откуда у вас эти фотографии? Они поддельные!

Айвар улыбнулся.

— Зачем вы придумываете такие глупые версии? Подделка! Фильм, с которого сделаны эти снимки, ваш Аугуст сам дал проявить фотографу. К сожалению, он не успел их увидеть, потому что гитлеровцы капитулировали в курземском котле. Но фотограф сохранил их и представил как вещественное доказательство. Что вы на это скажете, гражданин Витум?

— Наш фотограф? — не веря своим ушам, спросил Витум, и Айвар еще раз подтвердил сказанное:

— Ваш фотограф. Может быть, вы хотите, чтобы я зачитал его показания?

Витум отрицательно мотнул седой головой.

— Нет. Мой свидетель — бог. Я клянусь им, всевышним, что мой сын не совершил этого добровольно. Его заставили это сделать. Он пошел против своей совести. Я знаю своего сына. Его принудили, так же как и других.

— Но ведь не все сделались убийцами. Не все встретили Советскую Армию с обагренными кровью руками, как ваш сын. Поэтому-то ваш Аугуст, несмотря на амнистию, не смел показаться людям на глаза. Не угрызения совести, а страх заставлял его долгие годы скрываться под защитой церковных стен...

Витум молча, неподвижно уставился на пол. Впервые я заметил слезы у него на глазах. Но это были слезы не боли и отчаяния, а слезы досады — досады на то, что перед лицом фактов и доказательств он бессилен, как дитя.

Айвар еще раз показал Витуму снимок трупа.

— Взгляните на него, и вы узнаете вашего Аугуста — убийцу, умертвившего сотни невинных людей. С какой целью вы придумали фокус с преждевременным захоронением его на церковном кладбище?

Упорство старого Витума было сломлено.

— Я хотел спасти его, — выдохнул он. — Ведь он мой сын. Я хотел укрыть его...

— Значит, вам были известны его преступления? Отвечайте! Ваше поведение говорит о том, что вам многое было известно.

— Я не знал, — не поднимая глаз, шептал Витум. — Он говорил, что не смеет показываться людям. И я хотел спасти его. Первые послевоенные годы он жил в бункере, в глухой лесной чаще. Но потом... после амнистии...

Витум умолк.

— Ну говорите, говорите! — настаивал Айвар. — Почему он после амнистии не покинул своего логова и не вышел на дневной свет?

— Он боялся, — сказал Витум. — Аугусту стало казаться, что его повсюду кто-то преследует, повсюду... Темными ночами он иногда приходил домой... Он боялся даже матери. Поэтому мы встречались в церкви...

— Следовательно, мать ничего не знала?

— Нет, — с облегчением вздохнул Витум. — Мать ничего не знала.

— Когда вы построили потайную каморку на колокольне? — спросил неожиданно Айвар, и старик вздрогнул.

— Какую каморку?

— Потайную комнату в колокольне, над колоколом?

Витум беспокойно поежился.

— Я не понимаю, о какой комнате идет речь.

— О той, где скрывался ваш Аугуст. Вы же в ту ночь хотели спрятать его труп в этой потайной комнате, но сломалась стремянка.

— Ее сломали мальчишки.

— Вы ее сломали. В спешке вы не вынули повешенного из петли, а перерезали веревку колокола и хотели унести труп в потайное помещение, чтобы скрыть следы и сказать людям, что веревку дергала сова. Но под двойной тяжестью стремянка сломалась. Вы ушиблись и захромали. Ведь так, не правда ли? Почему вы молчите? Отвечайте! Нам все известно. Когда вы устроили там комнату?

— Комнату? — повторил старый Витум, словно не понимая вопроса. — Это я... так... ремонтировал колокольню. Ее обстреливали. Вот я... и подумал... когда-нибудь может пригодиться...

— Вы практичный человек, — засмеялся Айвар. — Настоящий специалист своего дела. Комната устроена великолепно. Не забыта даже железная печка.

— Зима была очень суровой, — деловито пояснил Витум. — Я боялся, чтобы он не замерз.

— И когда же он ее топил?

— По ночам, чтобы дым был незаметен.

— Дымоход оборудован в колокольне, — заметил Айвар.

— Да, — сказал Витум. — Но дым из колокольни уходил в слуховые окна. Так лучше... все рассеивается.

— Где он доставал дрова?

— Я топил ризницу и...

— Значит, он находился и в ризнице?

— Да, в холодные зимние дни, когда на колокольне стоял сильный холод, а топить нельзя было.

— Священник знал об этом?

— Священник? Нет, священник ничего не знал.

— Лжете!

— Не знал, свидетель бог! — перекрестился Витум. — Если не верите, спросите у священника. Он ничего не знал.

— Странный священник! — усмехнулся Айвар. — Не знает, что творится в его церкви. Кто же, в конце концов, отвечает за это?

— Я, пономарь, — поспешно ответил Витум.

И все-таки ясно чувствовалось, что старый Витум без ведома священника не действовал бы так смело. Построить в колокольне целую комнату и годами укрывать в ней преступника? Нет, это было более чем сомнительно! Витум просто выгораживал священника.

— Хорошо, я вам верю, — наконец согласился Айвар, — хотя все это весьма сомнительно. Но объясните, пожалуйста, почему повесился ваш сын? Расскажите все честно и откровенно. Это смягчит вашу вину.

— Мою вину? — удивился старый Витум.

Айвар вскипел.

— Не притворяйтесь простофилей! Вы человек с высшим образованием. И вы не могли не понимать, что в продолжение ряда лет укрывали преступника.

— Я не знал этого.

— Вы это знали. Мнимые похороны сына задолго до его настоящей смерти — не что иное, как хладнокровно обдуманный трюк, чтобы люди и судебные органы подумали, что ваш сын умер. Басня о запутавшейся в веревке сове и тот факт, что вы упрямо отказались признать в умершем вашего сына, говорят о том, что над вашими отцовскими чувствами и любовью взяли верх холодный рассудок и расчет. Вы сознательно укрывали преступника. А теперь расскажите ясно и без