Том 2. Рассказы - Жан Грива

Буркнув в густую бороду что-то непонятное, Витум последовал за Айваром. Миновав городок, мы свернули на церковную дорогу, которая дальше вела в Мелнсилс[8], — там и находился песчаный карьер. Я все время наблюдал за старым Витумом, неподвижным и застывшим, как соляной столб. Только когда проезжали мимо церкви, он взглянул на колокольню. Лица старика было угрюмым, взгляд — холодным и безжизненным, а если в нем и остались какие-то человеческие чувства, то это было упрямство, непреклонное, неугасимое упрямство, и слепая ненависть к Айвару, ко мне, чужому и незнакомому человеку, и, кто знает, может быть, ко всему миру и кипевшей кругом жизни, бесконечно чуждой ему, ненавистной и враждебной.

Посреди Мелнсилса мы свернули на проселочную дорогу и вскоре очутились среди невысоких, покрытых деревьями холмов. Дорога, круто извиваясь между глубоких ям, заросших кустарником и молодым ельником, служивших когда-то картофелехранилищами немецкому барону, вывела на обширную поляну к вершине холма.

— Остановите! — приказал Айвар, и шофер резко затормозил.

Неожиданно поляна закончилась обрывом, и перед нашими глазами открылся огромный песчаный карьер, на дне которого человек десять с лопатами в руках рыли длинные прямоугольные ямы. Мы остановились на краю карьера и молча смотрели на работающих внизу людей.

— Это могилы жертв, расстрелянных гитлеровцами, — сказал прокурор. — Карательной экспедицией руководил ваш старший сын, тогдашний эсэсовец и теперешний, как вы говорите, важный работник в эмиграции Вилнис Витум.

— Впервые слышу, — злобно проворчал сквозь зубы старый Витум. — Это явно неправдоподобная выдумка.

— Это доказано, — спокойно и твердо возразил Айвар. — Недавно мы получили письмо из Чехословакии. Его пишет чех, бывший заключенный концлагеря. Вы припоминаете концлагерь, гражданин Витум?

— Он был расположен здесь, на краю Мелнсилса, — ответил Витум. — Но мой Вилнис не имел с ним никакой связи.

— Лагерь создал ваш Вилнис, продолжительное время он был комендантом этого лагеря. По его распоряжению зверски расстреляны и здесь же зарыты сотни невинных людей. Написавшему письмо, как и многим другим, была дана лопата и приказано рыть общую могилу в старом карьере. Чтобы скрыть следы преступления, после расстрела приговоренных к смерти были расстреляны и те, кто копал могилу. Лишь по счастливой случайности этот человек остался в живых. Расстреливали ночью. Пуля угодила ему в плечо. Он упал и пролежал под трупами, притворившись мертвым. В ту ночь, до того как расстрелянных зарыли, палачи пьянствовали, и он воспользовался этим, вылез из карьера и скрылся в лесу. Скажите, гражданин Витум, у вашего сына был шрам на левой щеке?

Витум очень растерялся.

— Был, — ответил он еле слышно. — Но это у него еще со студенческих времен — удар рапирой...

— Вот видите! — воскликнул Айвар. — Человек со шрамом на левой щеке по имени Вилнис Витум... Следовательно, это он, ваш сын!

Старый Витум вновь обрел равновесие и, вызывающе откинув голову, сухо сказал:

— Мой сын был совершеннолетний. Я за его действия не отвечаю.

— Об этом поговорим позднее, — спокойно произнес прокурор и указал на роющих могилы людей. — Пойдем посмотрим, как у них идут дела.

Мы спустились вниз, где было отрыто несколько общих могил. На песке виднелись обуглившаяся одежда, обгорелые кости и черепа.

Появление Витума так ошеломило землекопов, что они замерли, не произнося ни слова. Кругом стояла мертвая тишина. Лишь Мелнсилс, этот немой свидетель страшного события, точно впитав в себя слезы и кровь погибших людей, простирал к синему небу свои могучие макушки, и деревья глухо шумели на ветру.

Вдруг чья-то лопата со скрежетом вонзилась в гальку. Витум содрогнулся, точно от неожиданного удара. Мне показалось, что резкий стук острого, отточенного галькой лезвия лопаты отдался болью в душе Витума и ранил его окаменелую совесть. Я понимал, что перед лицом закона он не виновен в убийствах и преступных действиях сыновей. А перед собственной совестью? Разве в том, что оба его сына выросли негодяями, убийцами, нет вины старого Витума? Да, есть и его доля вины, и сознание этой вины в конце концов встревожило его. Здесь бы и камни заплакали, будь у них сердце, не то что человек!

Но Витум не плакал. Всю обратную дорогу он молчал, стиснув зубы. Лицо его приняло землистый оттенок, он словно окаменел. Я верю людям, но в эту минуту, глядя в лицо Витума, я подумал, что никакая в мире сила уже не в состоянии повернуть к новой жизни его зачерствевшую душу. Она умерла, умерла давно, и лишь непостижимо малая искорка упрямства еще поддерживала в ней жизнь.

У церкви Витум неожиданно сказал:

— Товарищ прокурор, мне что-то нехорошо. Разрешите пойти отдохнуть...

— Пожалуйста, — ответил Айвар и велел остановить машину. — Протокол подпишете завтра. До свидания.

Витум промолчал. Он вышел из машины и, слегка пошатываясь, направился к своему домику.

— Странный старик, — заметил шофер.

Но нам с Айваром он уже не казался странным. В нашем представлении он был ядовитой змеей, которая охотно ужалила бы нас, если бы у нее не удалили ядовитый зуб.

Айвар поспешил на заседание народного суда, а я тем временем сел в прокуратуре писать показания. Мою работу прервал глухой взрыв, до самых оснований потрясший дом.

— Что это? — спросил я сотрудницу.

Она недоуменно пожала плечами.

— Вероятно, что-то взрывают...

Вернувшись из прокуратуры домой, я стал ожидать прихода друга. Он пришел поздно, измученный, усталый.

— Старого Витума будут судить? — спросил я Айвара.

— Нет, — ответил он. — Мы только хотели установить истину. Но он уже сам успел осудить себя. Недавно его труп доставили в морг.

— Он умер? — спросил я, не веря своим ушам. — Что с ним случилось?

Айвар тяжело опустился на стул, закурил и рассказал:

— Как только мы его отпустили домой, он пошел в часовню и пытался открыть тайник, где сын хранил взрывчатку. Произошел взрыв. Старика обнаружили под развалинами совершенно растерзанным.

— А что заставило его вскрыть тайник?

— Что? — Айвар усмехнулся. — Разве теперь это имеет значение? Может быть, он хотел отомстить мне. Или собирался перепрятать взрывчатку в другое место, чтобы ее не нашли. Возможно, он помешался. Но что толку гадать? Теперь это не имеет смысла. Тайна колокольни