Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— Первый!.. Я — Сорок восьмой!.. Ответьте. Первый!.. Как слышите меня?.. Я — Сорок восьмой!.. Ответьте. Первый!..

Рукодельный хлорвиниловый чертик, изготовленный из капельницы, насмешливо смотрел на него. Чернов был испуган, унижен. Его воля была подавлена. Его лишили командования, отстранили, и он покорился. Но при этом испытывал к Яковлеву острую неприязнь, винил его в случившемся. Они — Яковлев и этот второй, «попович», — втравили его в проклятую историю. Он, «дембель», безбедно дослуживающий последние недели, был уже готов махнуть рукой на опостылевшие горы, распроклятую бетонку, чертову, сложенную из валунов заставу. На белом большом самолете, забывая все навсегда, улететь из этой ненужной, обрыдшей земли в любимый, родной, долгожданный мир, в Москву, к друзьям и подругам, перед которыми не нужно рядиться в бравого, грубоватого, видавшего виды сержанта с казарменными шуточками. Поскорее сбросить с себя серо-зеленые, несвежие, надоевшие за два года одежды. Облачиться в светлую рубаху, галстук, в нарядный костюм. И вновь почувствовать себя вольной птицей, умницей, студентом. А о службе на заставе — забыть. Он, Чернов, влип в эту глупую поездку, искусился на дурацкие лычки, на военторговскую дешевку. Сам, своим приказом, согнал «бэтээр» с дороги, и вот — череда мелких неудач, несуразностей, поломок и глупостей, и он оказался в ловушке, в железной коробке, по которой лупят автоматы врага. И как теперь быть и спасаться, ведомо только придурку, «водиле», лежащему сейчас наверху.

— Первый! Я — Сорок восьмой!.. Ответьте, Первый!.. — Чертик, сделанный из трубки, пропустившей раствор в чье-то раненое и, быть может, умершее тело, качался и, казалось, улыбался ему.

Чернову хотелось, и это казалось возможным, утратить телесность, превратиться в невидимку, в звук, в позывной, в бестелесную электромагнитную энергию. Втиснуться, влиться в металлический ящик рации. Пройти сквозь ее электронные блоки. И умчаться отсюда, в мгновение ока перелететь через поле, арык, дувал, усыпанный песком проселок. И вновь обрести телесность и плоть во дворе заставы, как в сказках про оборотней. И он страстно, жарко, прижимая ларингофоны к горлу, выкликал:

— Первый! Я — Сорок восьмой!..

Но, видно, блоки, питавшие станцию, отказывались служить. Аккумулятор израсходовал запас энергии. Взывания Чернова тонули в железном корпусе рации, не превращались в летящий электромагнитный сигнал, не уносились к постам и заставам. Но запасов энергии все же хватало на то, чтобы станция принимала сигналы извне. В шелестящем эфире Чернов уловил голоса:

— Я — «Лопата»! Я — «Лопата»!.. «Гора», ответьте!..

— Я — «Гора»!.. Слышу вас, «Лопата»!.. Как там у вас дела?

— Нормально. Все тихо… А у тебя как дела?

— Нормально, «Борбухайка» проехала…

— Ты родом откуда, земеля?.. Родом откуда?

— Я из Саранска, с Мордовии. А ты?

— С Воронежа. Рамоньский район. Слыхал?

— Не слыхал…

Два связиста на двух заставах, отделенные горами, ущельями, изгибами горной дороги, в этот тихий, ленивый час дня, скучая, переговаривались на пустующей, не занятой боевой информацией частоте. Сидели каждый в своем «бэтээре», оставленные в покое начальством. Уютно развалились на сиденьях. Знакомились, представлялись. Быть может, никогда не увидятся, не узнают друг друга в лицо. Но тонкая, нервущаяся ниточка связи, протянутая в эфире, сделает их приятелями. За месяцы службы в эти тихие, без выстрелов и приказов, часы многое успеют поведать друг другу.

— А как там у вас в Воронеже, есть какая река?

— У нас там Усманка, Дон. А у вас?

— У нас в Мордовии много рек всяких!

Чернов услышал их голоса, обрадовался, вцепился в них.

— «Лопата»!.. «Гора»!.. Я — Сорок восьмой!.. Слышите меня? Я — Сорок восьмой!.. Мы влипли!.. Мотор заклинило!.. «Духи» нас окружают!.. Помощь нужна, «Гора»!..

Но мощность рации была недостаточной для передачи сигнала. Слабое передающее поле, срываясь с антенны, рассеивалось, исчезало тут же, вблизи «бэтээра», над скошенной нивой, над рыжим дувалом, над жухлыми зарослями, из которых стреляли и по которым сверху бил автомат Яковлева.

— Какие там у тебя записи есть? — продолжало звучать в эфире. — Мне саперы кассету дали списать. Есть стоящие песни!

— Поставь послушать!

— Сейчас, погоди, поставлю!

И пока тот, невидимый, заряжал кассетник и эфир оставался пустым, Чернов понимал, что его не слышат, мольба его не доходит. Свирепел, ненавидел тех двух, праздных, ленивых, пребывающих в безопасности, ищущих себе развлечений в то время, как он, Чернов, погибает.

— «Лопата»!.. «Гора»!.. Уйдите из эфира! Не мешайте работать!.. Уйдите к едрене-фене!.. Первый!.. Я — Сорок восьмой!.. Первый!.. Первый!.. Ответьте!

И в ответ ему бабий, удалой, бесшабашный голос запел:

Чувствуя свое бессилие перед этим чужим весельем, перед другой, веселящейся жизнью, ликующей в момент его, Чернова, смерти и гибели, глумящейся над его смертью и гибелью, он испытал такую слепую ненависть, бешенство, истерику бессилия, что сбросил шлем, отшвырнул тангеиту и ударил двумя кулаками по железному глумящемуся ящику.

— Пропадите вы пропадом, сволочи!.. Чтоб вы сдохли!.. Чтоб вас переколотили «эрэсами»!.. Чтоб всем вам подорваться!..

Бил по радиостанции, сдирая до крови кулаки. Хлорвиниловый чертик плясал и скакал от радости.

Яковлев свесил из люка голову, вглядывался в сумрак машины, щурил узкие, синие, уставшие целиться глаза.

— Что там у вас?

— Слушай, давай я попробую!.. Побегу!.. Прорвусь! — часто, торопясь, уговаривая его, командира, говорил сержант. — Рация ни к черту!.. Только на прием еле-еле!.. Я побегу до дороги!.. Вы прикройте!.. Скоро колонна… Остановлю!.. Вернусь с бронегруппой… Иначе крышка!.. Влипли с твоим драндулетом!.. Рацию, и ту не наладили!.. Вы долбите по кустам, по дувалу, а я пробегу до бетонки!.. Иначе крышка!..

Яковлев думал, всматривался в воспаленное лицо Чернова. Что-то решал, прикидывал.

— Ладно, беги! Если здесь через грязь