Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Низина, по которой они продвигались, была неширокой. На другой ее стороне складками возвышались горы. Жилья не было видно. Оно, недалекое, скрывалось где-то за буграми — какой-нибудь небольшой, прилепившийся к горе кишлачок, окруженный садами.
Они увидели арык с водой, отделенный от проселка хлебной стерней. Искали, где лучше съехать, одолеть земляную обваловку, пересечь сухое русло мелкого, безводного арыка.
— Здесь давай!.. Лево руля! — приказал сержант, сверху углядев удобное место.
Повинуясь его команде, транспортер свернул с дороги. Осторожно клюнул носом. Вполз в сухую рытвину, зарываясь в пушистую, белую пыль. Преодолел этот копаный, рукотворный желоб, давно не видавший воды, и вылез на поле.
Помчался, давя колючую сухую стерню, окутанный паром — радиатор снова кипел. Выключив двигатель, на инерции, Яковлев подвел «бэтээр» к арыку. Встал у быстрого, солнечного скольжения воды.
— Ну вот, а ты боялась, что больно будет! — Чернов весело, торжествующе озирался. Шевелил ноздрями, втягивал прохладный, влажный воздух.
Все трое оглядывались. Было пусто. Белело скошенное поле. Голубела, бежала вода. За арыком тянулась вторая нива, такая же белая и пустая, окаймленная глинобитным, потресканным валом, на котором росли пыльные, с остатками листвы колючки. Поля с обваловкой напоминали развалившийся фундамент какого-то большого строения. Но никакого строения не было. Только бледно-синее, горячее небо, белые нивы, бегущая в арыке вода.
— Давай, кадило, откручивай бак. А ты, водило, если хочешь, давай искупнемся! — беззлобно и весело предложил сержант. И Яковлев, тут же соглашаясь, стал стягивать с потного тела рубаху.
Отшутился:
— Он — кадило, я — водило, а ты…
Сержант не обиделся на эту грубоватую шутку.
Сретенский откручивал проволоку, которой был приторочен бак. А двое других разделись догола, кинулись в арык. Стали плескаться, охать, обтираться ладонями, смывая пот, нагар, грязь, хохоча и покрикивая от наслаждения.
Сретенский с завистью смотрел на их сильные, мускулистые тела, стеклянно-блестящие, не стыдящиеся наготы. Думал уныло, что ему никогда не быть таким сильным и ловким. Открутил бак. Стянул его на землю. Поднес к арыку.
Сержант и водитель, забыв о распрях, гоготали. Чернов, улучив момент, двинул ладонью воду — пустил в нос Яковлеву плотную, плещущую струю. Тот захлебнулся, но успел в ответ с выпученными, зверскими глазами наградить Чернова ответной струей. Оба, фыркая, отекая ручьями, выбрались на глинистый скат. Трясли загривками, как собаки, окутываясь мелкими, осыпавшими Сретенского брызгами.
— Давай бак! — приказал Чернов.
Наполнили его доверху, выпуская булькающие серебряные пузыри. Вместе с Яковлевым вытянули тяжелый бак из арыка. Поднесли к транспортеру. Подняли на броню.
— Держи шланг, а то опять все спустишь! — строго приказал сержант.
Потом они стали одеваться, ловкие, мокрые, с потемневшими волосами. Залезли на броню. Яковлев отобрал у Сретенского шланг, чтобы укрепить его в горловине радиатора, когда внезапно прозвучала автоматная очередь. Продолбило мокрый глинистый берег арыка. Вторая ударила звонко в металл у самых рук Яковлева. Он бросил шланг, опрометью рыбкой упал в люк на руль. Чернов нырнул в командирский люк. Сретенский остался стоять, придерживая бак, видя, как льются из него две струи — одна из брошенного шланга на броню, в приоткрытое жалюзи. А другая — из пробитого бака сочной струей, шлепая шумно на землю.
— Ты что, оглох! — крикнул ему сержант. — Под броню!.. К пулемету!
Провалившись в нутро транспортера, пробиваясь к пулемету, Сретенский увидел гибкую, с проступившей влагой спину сержанта, вставленный в бойницу автомат. Длинная, упругая очередь наполнила «бэтээр» звоном, запахом сгоревшего пороха.
Все совершилось мгновенно. Купание в арыке. Громкий гогот. Мокрые головы, окруженные брызгами. Чмокающее попадание в бак. Хлюпающая на землю струя. Она и сейчас лилась, била в землю, а «бэтээр», развернувшись, уходил от арыка.
Сретенский шарил в прицел по низкому, окаймлявшему поле валу, и ему казалось, что он видит среди колючек мелькающие лица, ворохи неярких одежд. И он посылал туда щедрые очереди из «пэкатэ», не пугаясь, а изумляясь: вот он, его первый бой, первые боевые очереди, не по учебным мишеням, а по живым, плохо различимым людям, по врагам, по «духам», жаждущим его смерти.
«Бэтээр», окруженный облаком, стремительно уходил через поле, выпаривая из радиатора остатки воды. Пробитый бак, опустошенный, облегченный, гремел от вибрации и на ухабе соскользнул, прогромыхал с «бэтээра» на землю.
Они пересекли поле, достигли малого, перед дорогой, арыка. Еще недавно он был сух, полон мучнистой пыли. Но теперь по нему бежала вода.
Яковлев помедлил мгновение. Потом прибавил газ и влетел в арык, стремясь перескочить его с ходу. Жижа, брызги затмили лобовое стекло. «Бэтээр» пронесся до середины арыка и увяз. Водитель давил педали. Колеса крутились, черпали донную жижу, поднимали грязные буруны. Машина елозила, погружалась все глубже.
— Воду пустили, суки!.. Отсекли «духи»!..
Толкнулся обратно с воем, скрежетом, с истошным стенанием металла. Выкарабкался, вылез из чавкающего провала. Попятился на сушь, на колючую стерню, готовый вновь с разбега, всей мощью протаранить преграду, по намятой колее проутюжить арык, зацепиться передними скатами за сухой склон, подтянуться на них, достичь каменистого проселка и дальше, вверх, к бетонке, от проклятого стреляющего поля.
Яковлев врубил сцепление, сильно прибавил газ. Но двигатель вдруг дернулся и умолк. В тишине слабо звенело, стенало железо. Циферблат температуры воды был зашкален. И страшная очевидная истина пронзила Яковлева.
— Заклинило!.. Движок заклинило! — сказал он чуть слышно. И в ответ ему прозвучали две длинные автоматные очереди. Одна издалека, от большого арыка. Другая ближе, из-за низкого лепного дувала, отделявшего проселок от поля.
Яковлев опустил на стекла «реснички» — лобовые защитные плиты. Они