Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Прошелестела, прошумела ветром придорожная застава, где обитала соседняя рота. Та же грубая, неандертальская кладка, поднятый шлагбаум, сгорбившийся, в бронежилете и каске солдат. Сюда, на эту заставу, после первого удачного боя он прибыл с резервной группой. Запомнилось пьянящее чувство счастья; он живой, отважный, обстрелянный воин, среди таких же бесстрашных, и все это видят — и ротный, и взводный, и старослужащие, и от этого веселье. Все вызывало смех, любая шутка, слово, даже вид поварешки, даже мокрая, висящая на веревке тряпица. Сверхвозбуждение после первого, бескровного боя.
Виктор Чернов катил на броне по трассе, где воевал полтора года, превратившись из городского юноши, «маменькиного сынка», неженки, любителя долго поспать и сладко поесть, мечтавшего заниматься историей, философией, в бравого сержанта, умевшего приказать и прикрикнуть, матюгнуть нерадивого новобранца, повести в бой резервную группу, не спать ночь, сутки терпеть жажду и бесстрашно, хладнокровно смотреть, как краснеет от крови бинт. Происшедшее с ним превращение казалось необратимым. Он думал с тревогой, как, вернувшись домой, снова коснется любимых книг, прежних привязанностей — отзовутся ли?
— Держи интервал! — крикнул он в люк водителю, заметив, что борт переднего грузовика стал удаляться и пространство трассы увеличилось, растянулось. — Тебе что, рулеткой смерить дистанцию?
Поудобнее устроился в люке, почувствовав, как транспортер прибавил скорость — приказ его был услышан.
Отец его был экономистом, работал в академическом институте. Моложавый, говорливый, общительный, любил компании, диспуты, шумные застолья с друзьями. Увлеченный, погруженный в политику, много писал, издавал труды по экономике. Влиял на сына, формировал его вкусы и взгляды. Но сын, любя и почитая отца, в чем-то неясно и неосознанно отрицал его, находился с ним в необъяснимом, вслух не произносимом конфликте. Слишком определенно, всесведуще судил отец о событиях. Слишком точные, исключавшие сомнения ответы давал он на все.
Их обычный субботний вечер. Поздние гости. Поужинали, выпили вина. Шумно, перебивая друг друга, разглагольствуют. А он, Виктор, сидит в уголке, в отдалении, слушает их горячие споры. Смотрит на шкаф, на высокую под потолком светлую вазу — узкая, с тонкой горловиной, с маленькой фарфоровой птицей. Мать вечно боялась, что она упадет, разобьется. Как-то в детстве сказала ему, что он появился на свет из этой вазы. И он поверил, долго считал, что и впрямь вышел на белый свет из фарфорового, украшенного птицей сосуда. По сей день сохранял к вазе суеверное, мистическое влечение. Связывал ее со своей жизнью, судьбой.
Отец пригубил рюмку с вином, красивым жестом поставил ее на стол. Обратился к сидящим напротив гостям:
— Нет, нет, я утверждаю: все эти меры, все эти перемены продиктованы одним романтизмом. Они развеются, как туман, и опять обнажатся все те же ребра структуры. Тот же древний, извечный мамонт под осевшим песком. Здесь нужно открытие, а без нас, без науки, оно невозможно!
— Но ведь надо же с чего-то начать! — горячился его друг — маленький, лысый, с выпученными черными глазками, со всеми и во всем несогласный. — Ведь мамонт-то дохлый! Надо выкапывать эти структуры, выламывать ребра! Нужен полный, немедленный слом всех структур! Иначе все мы задохнемся!
— Однажды уже доломались! — отдувался, отмахивался пухлой рукой другой гость, тоже сослуживец отца, и было видно, как на толстом пальце блестит золотое кольцо. — Однажды уже сломали центральную власть в России, а в итоге, пока строили эту центральную власть заново, потеряли тридцать или сорок миллионов убитыми! Централизм — главная идея России! Нельзя шутить с централизмом. Нельзя соваться в реактор, не зная его законов. Иначе получим Чернобыль! Экономический и социальный Чернобыль!
Они спорят, препираются, пьют и жуют. А он смотрит из своего уголка и думает: опыт их, взрослых, благополучных людей, недостаточен, чтобы решить все клубящиеся мучительные проблемы. А также проблему его, Виктора, жизни, в которой, таинственная, неотгаданная, присутствует загадка. Он сам ее отгадает и, отгадав, решит все вопросы. Только это ему интересно — он, его жизнь, его загадка.
Приходит мать, приносит гитару. Мужчины, забыв о спорах, слушают, как она поет. Отец подпевает. Она взглядывает на него своими темными, любящими глазами. И видно, что им хорошо. Их дом — полная чаша. Жизнь, которой они живут, хорошая, славная жизнь.
Он смотрит из своего уголка на вазу, на фарфоровую птицу, которая знает тайну его рождения, и думает: его путь будет иным. Его ждет великое испытание и великое в этом испытании открытие.
Перед уходом в армию он кинул в вазу монетку, чтобы достать, когда вернется.
Сержант Чернов держал тангеиту, слушал эфир. Голос командира бронегруппы, измененный хрипом, докладывал:
— «Лотос»! Я — «Верба»!.. Прошли Гундарак!..
«Бэтээр» замедлил движение, свернул на обочину и встал, пропустив тяжелый грузовик, мелькнувшее за бронежилетом лицо водителя.
— Ты что, сдурел?! — крикнул в люк Чернов, заражаясь мгновенным негодованием.
— Перерыв! — ответил ему Яковлев, подтягиваясь на руках, вылезая в люк и оглядываясь. Из другого люка показалась голова пулеметчика.
Из кормы, из жалюзей валил пар. Яковлев пробежал по кровле транспортера, откинул створки, и из отсека двигателей ударило густым паром, как из котла.
— Ну ты, кадило! Тебе что было сказано?! Шланг закрепить! — закричал на Сретенского Яковлев, отмахиваясь от жаркого облака, морщась, вглядываясь в парные клубы.
Шланг, ведущий в радиатор из резервного бака, выскочил и болтался. Вся вода из бака пролилась на дорогу. Прохудившийся радиатор был наполовину пуст, кипел, клокотал. Сретенский растерянно, виновато мигая, смотрел на висящий шланг.
— Я его шнурком приторочил…
— Тебя шнурком приторочить надо! — гневался на него водитель.
— У, раб божий! — присоединился сержант. — Брюхом тебя положить на движок, чтобы охлаждал!
Мимо, один