Третий тост - Александр Андреевич Проханов
— Ты, — говорил он пулеметчику, уставившему в землю приклад ручного пулемета, — как выйдем на караван, обходи его с тылу, занимай позицию на обратный след. А то всяко бывает! Подойдет подкрепление, арьергард, — ты его возьмешь на себя!
— Вот молодец, — говорил он другому пулеметчику, чей магазин был обшит кусками мягкого войлока. — Теперь у тебя порядок, тихо, не гремит. А то в прошлый раз за сто метров тебя слыхать. А сейчас — молодец!
— А ты давай побегай, — говорил он автоматчику. — Как пойдем из-под винтов, ты на караван не иди, а побегай вокруг метров на триста, порыскай! Может, они побросали оружие. Ты его пошукай, понял? Они вертолет далеко слышат, успеют оружие спрятать!
— А ты, — командир подошел к Фролову, — кроссовками обзаведись. В ботинках тяжело по песку. Да и след остается, как от танка. «Духи» следы хорошо читают! «Ага, советский солдат пришел!..» А ты кроссовочки нацепи — и легко, и ноги дышат, и никто тебя не отметит!
Командир взвода был высокий, с белыми усиками, спокойными голубыми глазами. Фролов верил ему, отдавал себя его власти. Заставлял себя думать, что комвзвода, опытный, сильный, спокойный, сделает все им на пользу. Сбережет их жизни. Только нужно точно выполнять его волю, подчиняться ему.
Они разделились надвое, и одна группа, возглавляемая комвзвода, пошла на дальний вертолет Ми-8, и Борисенков подмигнул на прощание Фролову. Вторая группа, где был Фролов, под командованием сержанта стала грузиться в ближнюю машину, у которой стояли пилоты в пятнистых комбинезонах, с короткими автоматами.
Расселись на лавках. Аккуратно уложили оружие на пол, стволами к хвосту. Пулеметчик раскрыл у вертолета кормовой люк, где на турели был установлен пулемет. Стал его поворачивать, проверяя подвижность турели.
Сквозь квадратный люк Фролову было видно зеленое аэродромное железо и в отдалении — две «двадцатьчетверки», готовые к взлету.
Солдаты сидели в сумрачном нутре вертолета между круглых иллюминаторов. Фролов рассматривал их, столь разных, с несхожими лицами, с неповторимым нравом, зачехленных в одинаковые серо-зеленые «мапуты», собранных в металлическое чрево машины для общего, грозного, кем-то вмененного дела.
Два армянина-«агээсника», оба пылкие, обидчивые, выступающие всегда заодно, вечно вместе, говорящие друг с другом на гортанном, звучном наречии, нежные друг к другу, иногда вполголоса запевавшие тягучую, сладостно-печальную песню, увлажнявшую им обоим глаза.
Белорус-пулеметчик, долговязый, медлительный, работящий. Тугодум, не сразу, не с первого слова, понимающий приказ или просьбу. Равнодушный к насмешкам и шуткам. В короткое время отдыха достает неоконченное, начатое бог знает когда письмо, укладывает перед собой наполовину исписанный лист и долго думает. Молчит, вздыхает, прежде чем внесет в письмо еще несколько слов.
Другой пулеметчик — мордвин, белесый, почти седой. Смешливый, дурашливый, готовый улыбаться по каждому поводу, даже в строю, даже на серьезную речь командира, будто смысл наставления, переиначиваясь в его голове, складывался в какую-то забавную шутку. Но однажды ночью он кричал и плакал во сне, и белесое безбровое лицо его было в слезах.
Сапер — увалень из Донбасса, по-медвежьи сильный, верткий, ловко орудующий ломом, лопатой. Ворчливый, грубый, дающий отпор даже сержанту. Наколол себе на груди прыгающего свирепого барса. Однажды спал после ночного наряда, и в казарму сквозь щель залетел зайчик солнца, упал ему на лицо, на губы. Сапер во сне улыбался, чмокал губами, целовал зайчика.
Фролов видел их всех, любил, дорожил их соседством. Был благодарен за то, что приняли в свое братство и он не один в этой грозной, загадочной, предстоящей им всем работе.
Пилоты вошли в машину. Расселись в кабине. Борттехник пересчитал всех сидящих. Вытянул трап и задраил дверь. Заработал винт. Вертолет качнулся, взлетел. И, видя, как проваливается вниз зеленое поле и проносится врытая «бээмпэ» охранения, отлетают в сторону саманные, с красными флажками казармы, Фролов вдруг остро, обреченно ощутил, что их всех подхватила слепая, могучая, сверхчеловеческая сила, повлекла в туманную, красноватую даль.
Когда взлетели и низко прошли над кишлаком, над лепными ячейками дворов, ломтями плоских кровель, клетками глинобитных дувалов, лоскутами маленьких зеленых полей, он все ждал удара и выстрела, тупой пулеметной очереди, прошивающей борт.
Когда косо летели над плавнями, над сухими гривами тростников, над пятнистыми разводами солончака, он все ждал, все страшился быстрого, жалящего взлета ракеты, взрыва в кабине, падения в огне и скрежете.
Когда нависли над старой крепостью, напоминавшей глыбу засохшей глины, отекшую от дождей, иссеченную и иссушенную ветром, он все искал зенитную установку, ее дергающийся в пламени ствол, разрушающий вертолет, перемалывающий в небе их тела, шпангоуты, стекла.
Но, когда машина взмыла выше в бесцветное небо и земля отодвинулась, потянулись лишенные всякой жизни холмы, он понемногу успокоился. Мускулы, ожидавшие удара и боли, расслабились, дыхание стало ровнее, и он, прижавшись к иллюминатору, стал смотреть на пустыню.
Рядом летел второй вертолет, Ми-8, пятнистый, с красной звездой, роняя на землю тень, волнисто перетекавшую по голым холмам. В этой машине сидела часть группы, возглавляемой взводным. Иллюминаторы слепо отражали солнце, и лиц не было видно.
Дальше и выше летел Ми-24, похожий на рыбу, с пузырями кабин, с черной пушкой. То отворачивал, отлетал, углубляясь в пустыню, то вновь, порыскав, возвращался, занимал свое место в строю. Где-то с другой стороны летела вторая «двадцатьчетверка».
Широким строем, загребая, процеживая пространство, вертолеты углублялись в пустыню. Фролов чувствовал их мощное, согласованное движение, в котором и ему было уготовано место.
Внизу тянулась монотонная, пепельно-черная равнина, слегка бугристая, с выпуклыми лбами гранита, в котором вдруг разом, при наклоне машины, вспыхивали бессчетные блестки слюды, словно землю окропили влагой. Он ловил зрачками эти крохотные взрывы солнца.
В темной степи стали возникать круглые светлые пятна, словно лунки, наполненные белесым веществом. Фролов не мог понять их природу, разглядывал ровные, испятнавшие пустыню круги, похожие издали на фарфоровые чашки. И вдруг понял, разглядел, что это груды песка. Казалось, какое-то существо, деятельное и упорное, равномерно буравило землю, и сквозь скважины на поверхность изливались, иссыпались чистые, бело-золотые пески, таившиеся в изобилии под черным чехлом пустыни. Это удивляло и волновало