Третий тост - Александр Андреевич Проханов
— Разбежались! — скомандовал взводный, длинноногий, в «песочке» кофейного цвета, поправляя на груди тяжелый бинокль. — Как вараны, заройтесь! Ни хвоста, ни головы не видать!
Солдаты кинулись врассыпную, отталкиваясь от маленькой тени, приземляясь на ее неотступный, следовавший по пятам островок.
Фролов бежал вверх по плоскому холму с наметенной гривой песка до тех пор, пока не перехватило дыхание. Одолел вершину и на обратном склоне быстро отрыл окоп. Улегся в него, накрывшись маскировочной сеткой. Замер, выставив автомат, чувствуя, как начинает проникать сквозь сетку ровное жжение солнца. Радовался своему одиночеству, возможности лежать одному, не слышать команд и окриков.
Шматок песка резко ударил в лицо, едва не засорив глаза.
— Ну как ты улегся, чмо? За километр видать! Укрытие роешь или нужник? Посмотри, сколько кругом навалял! — Над ним стоял Кожемяко, и в окрике его было столько мстительного злорадства, нескрываемого раздражения, желания больней уязвить, что Фролов вскочил, ожидая удара, запутав автомат в масксети.
И впрямь песок, который он выбросил из укрытия, лежал неровными кучками. При низком солнце мог отбрасывать тень, выдавая на ровном склоне присутствие стрелка.
— Разровняй! Разбросай!.. Ничего не пристает, сколько ни талдычь!
Фролов стал торопливо, униженно разбрасывать грунт, испытывая отвращение к сержанту и к себе самому за это чувство униженности, за страх перед этим сильным, грубым, властвовавшим над ним человеком, от которого не уйти, не укрыться.
Разровнял песок. Размолотил подошвами твердые комья. Лопатой, руками разметал по склону грунт. Снова залег в окоп, натянул сеть, скрываясь под ней от сержанта.
— Лежи, как камень! Чтоб гусеницы на тебя наехали, а ты все лежал! — сказал Кожемяко и бегом, легко, не чувствуя жары, тяжелой амуниции, словно созданный для этой пустыни, перемахнул через вершину и скрылся. И Фролов остался лежать, обхватив горячий металл автомата.
По кромке окопа бежал жук, черный, с выпуклой круглой спиной, бронированной головой, с металлически-черными гибкими ногами. Поднырнул под автомат. Потыкался лбом о ком земли. Обогнул его и скатился в окоп, с жары — в зыбкую тень маскировочной сетки. Порыскал в окопе перед самыми глазами Фролова. Отыскал малую, оставленную лопатой расселину. Забился в нее и замер. Остывал от прямых лучей солнца. Остужал свой черный, с синим отливом котел, с длинным продольным швом от надкрыльев, в крохотных, мельчайших заклепках.
Появление жука отвлекло Фролова. Успокоило. Заставило забыть про обиду. Жук, малая тварь пустыни, не испугался его, нашел приют в его убежище. Поселился, доверяя ему, Фролову.
Он смотрел на близкую застывшую чернотелку, чувствуя малую, закупоренную в панцирь жизнь. Невидимое крохотное сердце. Струящиеся под хитином соки. Дыхание, зрение, слух. Жук казался ему наделенным рассудком. И если отрешиться от собственных тяжелых и горестных мыслей, от обид и страхов, от прерывистого дыхания, от ухающих ударов уставшего сердца, от жажды, от зуда в шелушащихся, обезвоженных руках, если от всего этого отказаться, уменьшиться, сжаться, превратиться в тончайший слух и внимание, то можно угадать и услышать голос жука, его рассказ об этой пустыне, древнюю, мудрую повесть.
Эта мысль показалась Фролову замечательной. Он подумал, что напишет письмо домой — матери, отцу, младшему брату — от имени жука. Сам придумает этот древний восточный сказ.
Воспоминание о доме наполнило его печалью, нежностью и мгновенной тоской, с которой он научился бороться. Не поддаваться ее обессиливающему, подобно болезни, действию. Не о доме будут его мысли. Не о том, что кануло, удалилось, посылает из прошлого ненужные, тревожащие воспоминания. А о том, кем он стал, в кого превратился, в кого продолжает превращаться мучительно и неизбежно.
Его первая встреча с войной, первое, ошеломляющее знание, что он уже на войне… В день прибытия в эту голую седую степь, в замызганные саманные казармы, в гарнизон, обнесенный колючей проволокой, с близким аэродромом, где, врытые в землю, пушками в пустыню, стояли боевые машины пехоты, к вечеру привезли убитого вертолетчика. Несли его на брезенте, обвисшем почти до земли. Свешивалась наружу тяжелая, запрокинутая чубатая голова. И в этой голове, в щеке, изорвав ее, зияло отверстие. И пока проносили убитого, он, новобранец, в зеленой, немятой, не выгоревшей на солнце форме, смотрел неотрывно. Казалось, из черной дыры бьет в него красный луч, жалит, клеймит, оставляет красный ожог.
Наутро убитого вертолетчика провожали всей частью. Ухал оркестр. Склонилось знамя. Застыл строй солдат. Медленно катила боевая машина пехоты, и на ней стоял деревянный длинный ящик, покрытый красным полотнищем. И когда она проезжала вдоль строя, вместе с гарью солярки пахнуло смоляными досками и чем-то еще душным, сладковатым и обморочным. Его первое видение войны.
И второе — через несколько дней. Группа пришла из пустыни. Боевые машины — белые, как в пшеничной муке. Лица солдат — воспаленные, пухлые маски, в запекшейся пыльной коросте, на которой, как дыры, мерцают и бродят глаза, открываются красные, с белыми языками рты. Спрыгивали тяжело на землю. Выгружали трофейные, добытые в схватке стволы. Гнали двух пленных в грязном тряпье: свалявшиеся, пыльные бороды, блуждающие, ошалелые взгляды. У одного — замотанная, в кровавом бинте рука. Из десантного отделения машины вытолкнули целлофановые, с белой пудрой тюки — захваченный груз наркотиков. У помойки солдаты в противогазах жгли героин — белесые уносящиеся клубы.
И третье — напасть, случившееся с ним несчастье. Столкновение с сержантом, невзлюбившим его, москвича. Он, Фролов, во время занятий в пустыне вывалил на землю содержимое банки — холодную кашу с тушенкой, показавшуюся ему несъедобной. Сержант возмутился, велел подобрать и съесть. Фролов есть не стал и получил за это пинок. С тех пор сержант ходил за ним следом, ловил на любой промашке, тиранил, называл оскорбительно «чмо». И он, Фролов, уже дважды побывал на гауптвахте. Оба раза, насадив на палку тяжелую мокрую тряпку, мыл уборные, соскребал нечистоты.
И единственная, удивительная, искупившая многое отрада — Новый год. Послали «броню» по окрестностям. Четыре «бэтээра» рыскали