Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Песчаные «линзы» становились все крупнее, все чаще. Земля была похожа на огромный противень, на котором жарились и шипели желтки. Вертолет пролетал над огромной, тысячеглазой яичницей, и Фролов восхищенно смотрел на эту «глазунью», приготовленную по воле Господа Бога.
Песчаные «линзы» стали сливаться, наползать одна на другую. Вокруг закраснело, затуманилось, задымило, и клубящееся пекло пустыни покатило свои горбы, валы, наваленные ветром барханы. Фролов, пораженный не возможностью взрыва и выстрела, а величественной картиной иной земли и природы, невиданной прежде, жадно вглядывался в полумесяцы и серпы наметанных песков, в нежную, оставленную ветром рябь, в тончайшие лезвия и лопасти, выточенные дуновениями небес.
— Матерь-пустыня!.. — шептал он бог весть откуда взятое сравнение. Она, бескрайняя, красноватая, уходила к горизонту, казалась изначальным, материнским состоянием мира. Из нее, из этих нежных песков, излетали ночью творящие духи. Сюда же, в эти барханы, они опускались, прятались на день. — Матерь-пустыня!.. — повторял он свое заклинание.
Он скоро заметил, что пустыня была не безжизненной. Вдруг мелькнуло круглое, вытоптанное пятно, и вокруг, мелкие, как блохи, паслись овцы, черные и белые, и рядом верблюд — крохотный иероглиф с горбом и выгнутой шеей.
В песках тянулись следы. Тонкие двойные полоски, оставленные колесами. Огибали барханы, взбегали на песчаные груды, описывали вензеля. Иногда ныряли под бархан, пропадали под сыпучей горой. И Фролов понимал, что пески пребывают в вечном движении, кочуют, засыпают проложенную колею.
Вертолет, обнаружив след, пристраивался к нему. Словно включался в погоню. Двигался вдоль колеи, повторял ее выкрутасы. Летел, надеясь обнаружить машину. Не обнаруживал, отворачивал в сторону, до новой проторенной по барханам дороги. Эта охота по следу возвратила Фролову чувство тревоги и ожидания.
Неожиданно Кожемяко, сидевший напротив, соскочил с места, задел Фролова, наклонился к саперу-донбассцу. Затыкал большим грязным пальцем в иллюминатор. Фролов услышал его слова:
— Вон «тойота», гляди!.. Которую в декабре замочили!..
Посмотрев в направлении пальца, Фролов увидел в песках черное семечко, которое, если зорче его рассматривать, оказывалось грузовичком, утонувшим в бархане. Вокруг грузовика песок был замызган, в мелких крапинках. И он понял, что здесь во время засады подкараулили и взорвали машину. Был бой, была схватка, были убитые. Вокруг занесенной «тойоты» валялось горелое тряпье, изуродованные ошметки металла.
Он всматривался в пески и вскоре увидел еще несколько неподвижных машин — следы боев и засад.
За годы войны пустыню усеяла шелуха изуродованной техники. На караванных тропах шли непрерывные бои, летали вертолеты, высаживались досмотровые группы. И из этих непрерывных, многолетних боев выпадал осадок — изуродованные машины, медленно заносимые песками.
Пустыня была населена. В ней шла война. И теперь он, Фролов, принимал в ней участие.
Вертолеты мерно летели. Не было боя, не было каравана. От ровного, монотонного гула, от свечения песков солдаты впали в оцепенение, в сонную дурь. Армянин-«агээсник» приклонил голову на плечо земляка и дремал, вытянув ноги, уперев кроссовки в станину гранатомета. Радист обнял рацию и клевал носом.
Недавние страхи и возбуждение сменились у Фролова слабыми, мерцающими в сознании видениями другой, нездешней жизни. Он знал, что летит в боевом вертолете над афганской пустыней, приближаясь к пакистанской границе, а вспоминал московское, домашнее. Это двойное существование, в двух реальностях, доставляло ему какое-то неясное наслаждение.
Он вспоминал кабинет деда, его тяжелый, старинный, орехового дерева стол. Предметы на этом столе, которые знал и любил с младенчества. С каждым из них с детских лет было связано нечто волшебное, сказочное.
Тяжелые стеклянные кубы чернильниц под бронзовыми крышками, стоящие на мраморной черной плите с двумя подсвечниками, в которых в зеленоватой медной глубине скопился старинный воск. Если смотреть сквозь стеклянную грань, в ней зажигалась короткая, яркая радуга, и было чудесно глядеть в этот хрустальный спектр, думать, как дед, или прадед, или кто-то еще, забытый, родной, макал перо в чернильницу, писал теперь уже не существующие, исчезнувшие письма, кого-то поздравлял, кому-то сочувствовал, слал поклоны или укоризны.
Стеклянный, литой, зеленоватый шар, в который запаяны разноцветные пузырьки, тонкие серебристые иглы, бисерный блеск. Если взять в ладони тяжелую, холодную сферу, приблизить к глазам, то начинало казаться, что в ней сокрыт, существует уменьшенный населенный мир, с крохотными лесами, лугами и городами, с дорогами и придорожными храмами, и можно самому стать крохотным, войти в стекло, оказаться внутри шара и шагать по дорогам, заходить во дворцы и замки, знакомиться с их обитателями.
Два бронзовых зверя: медведь, взбирающийся на еловый ствол, — старая настольная лампа, и морж с плоским брюхом, с привинчивающимся днищем — тайник для записок. Оба зверя присутствовали на столе, не выпускали друг друга из виду, вели меж собой какой-то непрерывный неслышный разговор. И часто во время болезни, когда разгорался жар, к его детскому изголовью склонялись две бронзовые головы — моржа и медведя. Пристально смотрели на него из потемок.
Коричневая полированная шкатулка — с перламутровым аистом, с горой Фудзияма. «Берлинская шкатулка» — так назывался ларец, еще прадедом привезенный из Берлина, где он, прадед, изучал философию. В этой шкатулке хранились дедовские документы, ордена, медали. Однажды тот уронил ее и разбил. Горестно охая, собирал лакированные дощечки. Складывал, склеивал. И он, внук, наблюдая осторожные, неуверенные движения деда, вдруг подумал, понял, что у деда с этими предметами связана давняя, детская суеверная тайна, относящаяся к исчезающей, пропадающей в прошлом жизни, к родовым преданиям и мифам.
Так думал Фролов, пролетая над красной азиатской пустыней, перебирая в небе драгоценные домашние образы.
Он почувствовал, как дрогнул, резко колыхнулся вертолет. Изменил курс, и из кабины сквозь закрытую дверь раздался негромкий стук пулемета, пахнуло душком сгоревшего пороха. Так действовали летчики, когда замечали внизу караван, — рыхлили пулями землю на пути у верблюдов, останавливали караван.
Солдаты, услыхав пулемет, очнулись, прижались к стеклам. Вертолет опять колыхнулся, и Фролов сквозь иллюминатор увидел среди барханов вереницу верблюдов, пять или шесть животных, и на них — погонщиков. Караван исчез, а вертолет резко, круто, так что сдвинулось и поехало разложенное на днище оружие, стал снижаться.
«Вот оно! — успел подумать Фролов. — Сейчас!.. Начнется!..»