Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Господи, зачем?

- Ну останови же, останови! Вот хорошо, успели, сейчас поезд над нами поедет, пошли скорее!

- Куда еще? Эй, да не хочу я, не хочу, куда ты меня тащишь? Ну ладно, твоя воля, и что теперь? Желание загадать? Загадал. Мама дорогая, какой грохот, сейчас барабанные перепонки лопнут. Эй, что с тобой?

- Ничего, это я просто пыталась перекричать грохот, тебе не понравилось?

- Да как сказать, в ушах до сих пор звон стоит, орешь ты просто замечательно. Смотри-ка, не один я должное твоему таланту отдаю, вон машина остановилась.

- Где?

- Да вон же, сзади, метрах в двадцати. Белая, иностранная. Твой художественный крик пользуется успехом, вот и зрители... Ладно поехали, холодно.

- Слушай, а что такое это твое... Люмантрия монаха - это что?

- А-а-а, это... Да так, к слову. Бабочка такая ночная. Я когда-то в детстве бабочками увлекался и многое про летающие цветы знал: кто где живет, чем питается, как рождается и умирает. Раньше помнил, а теперь забыл... A Lymantria monacha? Это значит - «Монашка», невзрачная бабочка, но очень трогательная.

- Монашка? Ночная бабочка... А долго живет?

- Нет, недолго...

- Ну конечно, конечно, недолго... Вон там, за знаком, налево, потом еще раз налево и на проселок. Теперь все прямо и прямо.

 Дом выстужен. Никакая не дача - просто деревенский дом, пятистенка, пахнет чуланом, пол под ногой поет, черные стекла дрожат и, наверное, тонко позвякивают, но им северный, порывистый ветер не перекричать.

- Сейчас я тут... Печку вот затоплю. Когда вернемся, будет тепло.

Хороший дом, простой: две железные кровати, диван, комод, круглый стол под абажуром, ни капли пластмассы или синтетики.

- Это родители купили. Давно. Я совсем маленькая была. Легкие у меня слабые, врачи говорили, нужен деревенский воздух, вот и купили. Одно время туберкулез подозревали - не подтвердилось. А что - неизвестно. Просто в городе тяжело.

- В городе всем тяжело.

- Да, а тут ничего. Раньше казалось - как далеко, край света. А выходит - совсем ничего, если на машине. Только теперь что-то редко сюда выбираюсь. Дай платок, вон там, на комоде.

- Откуда мы должны вернуться?

Повязывая платок, она косится в сторону зеркала:

- Как откуда, из церкви. Свечку на помин души поставить.

Ах, да, согласился он, что ж, придется сходить, поставить Панину свечку.

- Готов? Подкинь дров в печку. Пусть будет тепло. А то я мерзну. Бабочкам это вредно, сам знаешь.

Маленькая церковь стынет в конусе желтого цвета, огрызок желтокирпичной ограды выползает из-под густой бузины.

- Пойдем?

Да нет, подумал он, внутри, наверное, нестерпимо душно, воском пахнет, и еще чем-то теплым, церковным, свечной огонь шатается, и бабушки кладут поклоны, прислоняют губы к окладам.

- Куда там себя подевать? Я и креститься-то не умею. Да и вообще, ничего в этом не смыслю. Вот аналой... Что такое аналой?

- Это столик такой, на него священное писание кладут. Ну, как хочешь, я сейчас, быстро. Зайду и вернусь. Что говоришь? В Бога верую? Да ну что ты, откуда... Просто побуду, посмотрю на людей, свечку поставлю.

- Иди, я у ограды тут...

Вернется она минут через десять.

- Вот и хорошо, вот и все, побыла, свечки поставила, теперь можно и домой, в тепло.

 - Панин, Панин, пожалуйста, не приставай ко мне сейчас, не надо, ладно? Ну вот и хорошо, подвинься ближе, обними, но не приставай, просто погрей меня, холодно мне, холодно... Давай просто будем лежать, слушать, как ветер кричит, хорошо, да? Панин, Панин... Ты их больше не зови и сам к ним не ходи, ладно? Кто у вас следующий? Кого поминать станете? Ах, какие они все, эти твои гости... Ведь все знали с самого начала, знали.

Конечно знали, с самого начала.

- Какие все-таки они... Я же догадалась - не сразу, нет, сначала просто чуяла что-то такое: игры какие-то, игры... А потом поняла. Зачем вы так, Панин? Кутья эта, шкалик с водкой под хлебной корочкой и стул пустой за столом? Зачем тебе эти по себе самому поминки?

Да так... Как бы тебе объяснить? Видишь ли, был свой круг, ареал, популяция, ну да, популяция бабочек, летали, пока леталось, порхали, да что-то выдохлись все в последнее время, еле-еле душа в теле, вот я и решил школьных друзей собрать: пусть раба божьего Панина помянут. На самом деле среди них один всего относительно близкий приятель был - помнишь, такой милый человек с седеющей бородой, он рядом со мной за столом сидел, Веня его звать.

- Помню... Он на махаона похож. Ах, какие вы все... А почему так?

А почему бы и нет? Каюк всему наступает, каюк, отлетали бабочки, отпорхали, они без тепла не могут. Зима, холода накатывают, всему живому положено спать - до первого тепла.

- А когда станет теплее?

Похоже, никогда... Скоро наступит июнь - вот тогда настоящие морозы грянут, сокрушительные, колымские, и наступит долгожданный народом ледниковый период.

- Разве в июне бывают морозы?

У нас всякое бывает... После выборов особенно. Потому всякому нормальному человеку остается одно: побольше пить, побольше жрать и почаще ложиться с женщиной в постель. Кстати...

- Кстати, а почему мне нельзя к тебе поприставать? Боишься залететь?

- Залететь? - она невесело усмехнулась. - Нет, Панин, это мне не грозит.

- Вот как?

- Вот так... - она поцеловала его, прохладные, сухие губы оставили на щеке маленькое пятно наподобие того, какие случаются от прикосновения искусственного льда; в этом странном поцелуе, чуть более долгом и замедленном, нежели тот, который мимоходом оставляют на память просто знакомому, звучала по первому впечатлению исключительно братская, с оттенком неловкости интонация; однако в глубинах этот темы невнятно, наподобие музыкального треугольничка, крохотной занозой саднящего в слоноподобной туше симфонического оркестра, тускло мерцала особая партия, и он ее не понимал; ее дружеский приветственный жест был слишком тонко (или технично?.. нет, все-таки тонко) исполнен, и значит тут крылась опасность.

- Как тебя зовут, а, монашка?

- Муся...

Не может быть, изумился он, Муся - какое теплое, уютное и мягкое, словно бабушкин пуховый платок, имя - Муся - и совершенно какое-то прошлое, такое должно звучать разве что в снах, где-то в просторном круглом зале, где толстые белые колонны равнодушно взирают на разрумянившихся, точно