Кабак - Василий Викторович Казаринов
Директор, молодая еще женщина металлического оттенка с пионерски вздернутым подбородком, патологически худая и нервная, саркастически утончала и без того тонкий рот - хм-м-м, ну-ну! - в ответ на синие корочки его университетского диплома, и через полгода они разругались...
Насколько я осведомлен, он три раза в неделю исполнял тут обязанности ночного вахтера. Восьмиклассники из астрономического кружка засиживались допоздна, возносясь якобы в млечные пути, но на самом деле они, сочные девочки и крепкие мальчики, оставались на грешной земле и с первобытным аппетитом, пиршески предавались любви в кабинете прямо под звездными картами - вахтер конечно же все знал. Начальница как-то по чистой случайности приоткрыла дверь в этот бурный декамерон и устроила вахтеру истерический разнос.
Он не особенно расстроился, пересек Агапов тупик по диагонали и постучался в окошко маленького домика, служащего чем-то вроде контрольно-пропускного пункта при траурных (несмотря на ежегодные взбадривания свежей изумрудного оттенка краской) вратах больницы, и уже наутро приступил к работе «кормильца». То есть кормил стариков, которые уже самостоятельно питаться были не в состоянии.
Протянув здесь немногим более полугода, он ушел. Я его понимаю... Изо дня в день видеть отдающие в синеву, сырые беззубые рты, впалые виски в лиловой патине кровеносных сосудов, остывшие глаза с расплывшимися зеницами и загробное какое-то выражение корявых рук - такое хорошо в меру.
С тех пор он вообще нигде не работал, подкармливая себя то частным извозом, то переводами в тонком научно- техническом журнальчике. Чем он в этой жизни был занят, остается полной загадкой. Дни свои он посвящал тому, что неторопливо шлялся по окрестностям, бродил, вот именно - бродил.
И вот теперь все, что ему положено, - это шкалик под хлебной корочкой.
- Панин, Панин... Пусть земля тебе будет пухом!
Что ж ты на меня все смотришь-то так? Дознаться хочешь? Будь по-твоему, придется нам с тобой воспарить, вылететь в форточку: лети за мной, я тебе путь укажу. Мы двинемся на запах железной дороги, тут недалеко, но надо поспешить. Гляди, электричка, истерически свистя, уходит за поворот, нам ее надо настигнуть. Пусть себе расталкивается плоским лбом встречный северный ветер, а мы пойдем в ее кильватере, это недолго, минут сорок от силы, на сонной станции с дощатым павильоном мы отстанем, свернем налево, видишь, за пристанционном пятачком с коробкой автобусной остановки узкий асфальт впивается в березовый лес? Нам туда. За лесом проявится серая жила реки, за рекой опять лес сомнет свои ряды - хороший, сосновый - асфальт поведет нас через него. Не торопись, нам направо, мимо глухого зеленого забора - на узкую аллею, вторая калитка от начала, залетай.
Над выстеленной битым кирпичом дорожкой лети теперь к дому, но не наткнись сослепу на гамак; гамак покачивает и баюкает маленькую женщину, вся прелесть которой - в ее миниатюрности. Присядь на клумбу, приглядись: внешность яркая? Скорее наоборот. Фигура? Да ну... А может тогда глаза глубоки? Нисколько. Зато миниатюрна как! И в этом есть свой шарм. Знакомься, L.M., это Маня. Мы наверное, не ко времени, Маня ведает искусствами, она на искусствоведческом отделении пока еще учится указывать искусствам пути следования. Приглядись, что там за ренессансы покачиваются вместе с ней в гамаке? «Эстетика античности»... Ну, это в ее вкусе. Родителей не будет на выходные, зевнет Маня, почудим? При родителях не очень-то почудишь, они у Мани все врачи в десятом колене, то ли гомеопаты, то ли гинекологи. А вон там, L.M., на светлой веранде (как потом случайно выяснилось...) происходило как-то нервно-напряженное чаепитие, собрался весь обширный клан гинекологов-гомеопатов.
Решали: как быть? Этот Панин, рассуждали, он конечно не тот, кто нужен, простоват и будто бы из гегемонов, впрочем, успокаивались, выдоив ведерный самовар, это все пустое, несерьезно, Манечка перебесится, и между прочим - антр ну - пробный брак девочки с медицинской точки зрения даже на пользу, да! Ну конечно! Ну безусловно! Ликеру кто-нибудь еще желает?
Что ты там шепчешь? Куда теперь Маня отлетела, спрашиваешь? В Париже она, давно уже уехала, вышла замуж за кого-то из басмаджановской компашки, самого Басмаджана у нас туг на заре перестройки грохнули, так хорошо грохнули, что даже тела не нашли, но компашка, по слухам, жива, вот Маня при ней и состоит. Раз десять она, как положено, была замужем после первого брака с каким-то то ли искусствоведствующим бандитом, то ли бандитствующим искусствоведом, а в конце прошлого года прорезалась. Сначала все названивала, а потом приглашение Панину прислала: приезжай, будем жить-поживать и добра наживать, купим домик в предместье и станем поливать розы в саду. Панин и собрался, визу выправил и все такое прочее. Беда: Маня в Париже ждет, а Панин наш тут - и со шкаликом стограммовым.
- Ну, будь, Панин, и пусть земля тебе станет пухом!
Да что ж ты на меня так смотришь-то?
- Уедем, а?
- Как хочешь... А куда? В деревню? Подожди, я только стременную приму.
- Эх, Панин, Панин...
Ничего, L.M., не волнуйся, долетим, я мало пил и на всякий случай суну под язык японские «антигаишные» шарики - отбивает запах, можешь убедиться: ха-а-а-а-а... Никакого алкоголя, одной землей пахнет, могилой.
И застегнись плотнее, сегодня такой ветер.
3
- Холодно тебе? Застегнись. Вот шарф мой возьми. Ветер-то какой сегодня... Куда нам, по Ярославскому? Я печку включу.
- Там у вас тяжело так... Хорошо, что уехали. Надо было уехать.
- Где ты Боба нашла? Ну, того человека, с которым пришла?
- A-а, так, случайно, на улице. Я собиралась повеситься.
- Хорошее дело, стоящее дело, я закурю, ничего?
- Конечно. И мне тоже дай.
- Ты куришь?
- А почему бы нет?
- Да вид у тебя такой... Ты очень на монашку похожа, разве монашки курят?
- Курят, иногда пьют, когда есть настроение. Сегодня его нет.
- А с мужчинами?..
- Что с мужчинами? Ах, это... Да, когда есть настроение.
- А сегодня оно есть?
- Сегодня? Не знаю...
- Извини, это я сдуру, просто немного подшофе человек.
- Да ладно, чего там... Ой смотри, впереди мост железнодорожный, и поезд