О лошадях и людях - Кристи Кэшман
Черт. Отец вернулся.
Хлопает дверца его джипа. Несколько секунд тишины, пока он ищет ключ в сапоге на крыльце. Входная дверь открывается. Входная дверь закрывается. Лязгают брошенные на стол ключи. Хлопает дверца холодильника. Шаги скрипят по деревянному полу кухни, потом, приглушенно, по ковру в гостиной, снова скрип: папа поднимается по лестнице на второй этаж. Дверь моей комнаты открывается.
– Риз? – громким шепотом спрашивает он.
Я притворяюсь, что сплю.
– Все хорошо?
По-прежнему не отвечаю.
– Спокойной ночи, – произносит он, откашлявшись, и тихо закрывает дверь.
Снова скрипят ступеньки. Щелкает открытая пивная банка, включается телевизор. Отец переключает каналы в одной и той же последовательности. Новости. Сериал. Спорт. Новости. Сериал. Спорт. Я начинаю считать циклы. Новости, сериал, спорт – раз. Новости, сериал, спорт – два. Новости, сериал, спорт – три. Сна у меня по-прежнему ни в одном глазу. Новости, сериал, спорт – четыре.
Я словно пытаюсь поймать мяч. Новости, сериал, спорт – пять.
Каждый раз, когда уже почти удается его схватить, он подскакивает и улетает в сторону. Новости, сериал, спорт – шесть.
Я бросаюсь за мячом, но не хватает скорости, чтобы его нагнать. Новости, сериал, спорт – семь.
Он превращается в точку на горизонте, а потом катится обратно ко мне. Новости, сериал, спорт – восемь.
Но это не мяч. Новости, сериал, спорт – девять. Новости, сериал, спорт – десять.
Это табун лошадей.
Они вернулись.
Лошади мчатся ко мне галопом по бескрайнему полю. Ветер гладит меня по лицу, когда они проносятся мимо. Гнедые, пегие и рыжие. Буланые, саврасые, соловые. Одна краше другой. Но я ищу только одного коня. Вороного. Самого большого, самого сильного. Потом я вижу его, а он замечает меня. Он отделяется от табуна и подбегает поближе, чтобы разглядеть меня. На этот раз мне хочется задать ему вопрос. Спросить, зачем он здесь. Узнать, что ему нужно. Но я не могу облечь свою мысль в слова.
Он смотрит на меня, словно и без того понимает, о чем я хочу спросить. А дальше я слышу его голос. Кажется, тот поднимается от самой земли, смешиваясь с раскатистым топотом копыт.
– Увидишь, – говорит вороной.
Потом разворачивается и уносится галопом вслед за остальными. Табун скрывается в каньоне.
«Увидишь. Увидишь. Увидишь».
Я открываю глаза.
Новости…
Глава 3
Чем больше я стараюсь вспомнить сон, который видела ночью, тем более смутно его себе представляю. Словно пытаешься сшить нитками облако или выложить узор из пепла. Но от тех моментов, которые я помню, сердце начинает биться чаще. Лошади, скачущие ко мне. Их стремительный бег. Вороной, который остановился передо мной и заглянул мне в душу.
– Риз!
Прокатившийся по классу смешок вырывает меня из мира грез. Миссис Рот смотрит на меня. Повышенный тон означает, что она уже несколько раз повторила вопрос.
– Расскажи, почему нужно быть осторожными с висячими причастиями, – обращается она ко мне.
Я не успеваю ответить миссис Рот, как Лекси Петерсон, сидящая прямо за мной и заслуживающая ненависти хотя бы потому, что у нее идеальные зубы и большие сиськи, подает голос:
– Уж ее-то папаше все равно, где висят его причастия.
Остальные ребята смеются. Я бы тоже посмеялась, если бы речь шла не о моем отце.
– Заткнись, Лекси, или я тебе учебник грамматики в задницу запихаю.
– Что ты сказала, дорогая моя? – переспрашивает миссис Рот.
Она ровесница динозавров и почти глухая. Единственный учитель в нашей школе, который до сих пор пользуется меловой доской.
– Я просто спросила, кому вообще нужна грамматика.
Тут она срывается с катушек и превращается в старушенцию на реактивной тяге. Размахивая мелком, миссис Рот пускается в пространные рассуждения о важности пунктуации и о том, как простая запятая может изменить смысл предложения. Крошки мела летят во все стороны, пока она огромными буквами выводит на доске предложение.
Обернувшись, она смотрит на меня и отчетливо произносит каждое слово:
– Идем есть деда. – Потом она вставляет в предложение запятую с таким нажимом, что мелок ломается пополам. – «Идем есть, запятая, деда, точка» означает не совсем то же самое, что «Идем есть деда, точка». Верно, мисс Кому-Вообще-Нужна-Грамматика? – И добавляет: – Пунктуация может спасти человеку жизнь!
– Любому, у кого есть мозги, понятно, что никто не станет есть деда из-за одной пропущенной запятой, – бормочу я.
За это миссис Рот оставляет меня после уроков. Похоже, она не настолько глухая, как мне казалось.
Два часа и двадцать страниц рабочей тетради спустя я достаю из рюкзака свой телефон с батареей-инвалидом. Мало того что отец никак не расщедрится на новый телефон, так еще с тех пор, как я уронила его на пол в туалете бургерной, батарея держит только половинный заряд даже в удачный день.
Я пишу отцу ту же ложь, что и всю последнюю неделю: «Иду на соревнования по легкой атлетике». Еще были варианты «иду в торговый центр с друзьями», «остаюсь на дополнительное занятие по биологии» (как смешно) и «репетируем спектакль в школе» (еще смешнее). Большинство отцов обычно начинает сходить с ума, если их дочери присылают сообщение на пару часов позже положенного. Но в последнее время отец перестал обращать внимание на такие мелочи, как время.
Я быстрым шагом выхожу из школы, огибаю спортзал, наполненный скрипом баскетбольных кроссовок и криками тренеров, и направляюсь в сторону футбольного поля, по которому толпа детей безнадежно носится за единственным мячом. Выдернув велосипед из стойки на стоянке, еду вдоль желтой вереницы поздних школьных автобусов подальше от здания, построенного из того же скучного кирпича, что и местная тюрьма. Иногда мне кажется, что в тюрьме учат более полезным вещам вроде электросварки и управления вилочным погрузчиком. Или, во всяком случае, люди там приятнее и кормежка лучше.
Выезжая со стоянки, я по дуге огибаю тошнотворно-зеленую вывеску «Средняя школа Бьюлы». До летних каникул мне остается провести в этой хваленой мышеловке всего один месяц. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы изгнать из легких затхлость школьных коридоров. Нужно очистить мозги от мешанины из жизнеописания Жанны д’Арк, значений икса и дурацких правил о висячих причастиях.
Я не всегда ненавидела школу. Все началось с тех пор, как папа сказал: «Тебе придется на время забыть о лошадях, Риз». Но я изначально горбатилась в школе только ради того, чтобы ездить верхом. Папа вечно талдычил: «Учеба на первом месте» и все в таком духе. И разрешал мне садиться в седло только после того, как будет сделано домашнее задание.
Призывая забыть о лошадях, отец смотрел мне прямо в глаза. Это было в день маминых похорон. Все наконец разъехались из нашего дома, и мы прибирались на кухне. Пропустив стадию обиженно надутых губ, я сразу беззвучно заплакала и отвернулась, чтобы он не увидел моего