О лошадях и людях - Кристи Кэшман

Я еду на велосипеде вдоль ветхих заборов, изгибающихся гигантскими змеями вдоль дорожки на четверть мили до конюшни. Идеальное расстояние для заминки[1] лошади. Я снова останавливаюсь, чтобы сделать снимок, и беру крупный план одного из углов конюшни – ветреного угла, как называла его мама. Тут не хватает нескольких досок, а потрескавшаяся зеленая краска сошла, оставив огромные серые, словно мертвая кожа, пятна. Краснохвостый сарыч скользит над самой крышей конюшни, описывает круг над полем, а потом, завалившись на крыло, пикирует на мышь или кролика.

Как ни печально, на эту заброшенную ферму я и приезжаю каждый день после школы.

Дорожка расширяется и описывает круг. Я качу по ней к задней стене конюшни и прислоняю велосипед к клену, который мы с мамой посадили, когда мне было четыре. Мне известно, что раздвижные ворота будут чуть приоткрыты. Мы оставили их не до конца закрытыми два года назад, и они так и ржавеют на металлических направляющих. Я протискиваюсь в щель. Если бы я доела курицу в школьной тошниловке, наверняка застряла бы в проеме.

Резкие лучи света пробиваются сквозь дыры в стенах конюшни, расчерчивая центральный проход. Я иду сквозь наполненные пылью столбы света, минуя двери одного открытого денника за другим. Теперь они пусты, внутри нет ни опилок, ни сена, ни запаха.

Я помню имена каждой из лошадей, что мы здесь держали. Роузи – ласковая одноглазая кобыла. Эрни – настоящая машина, он успел позаниматься всем, от родео до конкура. Байрон, которому по вечерам нравилось слушать рэп. Танк – крошечный пони, которого мы ставили сопровождать нервных лошадей. Оскар, обожавший купаться в реке. Милдред, отличавшаяся таким терпением, что могла бы учить детей верховой езде даже без помощи тренера. За то время, что я себя помню, через эти денники прошло множество лошадей. Я скучаю по их тихому ржанию, по тому, как они тревожно били копытами, требуя внимания, по тому, как тянулись ко мне губами, по суетливым утрам в конюшне, по долгим сонным дням.

У последнего денника слева я останавливаюсь. Здесь стоял Бесценный Дар. У двери денника все еще болтается его покосившаяся фотография в деревянной рамке. Гвоздь, на котором она висит, согнулся, словно держится из последних сил. На снимке Бесценный Дар участвует в скачках Блэк-Элк и перепрыгивает через последний барьер с таким солидным запасом, что кажется, будто он летит. Наверняка победит.

«Вот сейчас это и случится», – думаю я.

Всего пару минут назад я уронила недоеденное карамельное яблоко, когда мы с мамой и папой бросились к финишной прямой, куда в любую секунду могли выбежать из-за поворота лошади, чтобы подняться по склону холма и подойти к последней серии барьеров. Сладкий сливочный вкус еще стоял у меня во рту, когда, несясь галопом сразу за Вуду, показался Бесценный Дар. Его жокей в точности следовал указаниям моего отца: «Держись вплотную за Вуду. Он будет лидировать всю гонку. Пусть вымотается. А потом обойдешь его на финишной прямой».

– Давай! – крикнул папа. – Теперь пора!

Мама подняла одну ладонь, будто пыталась поймать такси, а другой прикрыла рот, словно малейший звук, который у нее вырвется, может все испортить. Лошади галопом поднимались по склону холма к последним четырем барьерам. У первого препятствия Вуду сделал лишний шаг. Бесценный Дар преодолел высоту одним длинным прыжком.

– Да! – заорал папа, вскинув в воздух кулак.

Мама опустила ладонь, которой прикрывала рот, и тоже закричала:

– Давай, Дар!

Пока три остальные лошади плотной группой еще только приближались к первому барьеру, Вуду и Бесценный Дар уверенно поднимались по склону ко второму. Толпа вокруг нас зашлась в пульсирующем напевном реве. Борьба за победу в этой гонке превратилась в противостояние двух скакунов. Мы увидели, как Вуду перемахнул через третий барьер. Дар отставал от него всего на полкорпуса.

– Поднажми! – закричал папа. – Из последних сил!

Когда скакуны приблизились к последнему барьеру, у которого стояли мы, я почувствовала, как задрожала от топота копыт земля у меня под ногами. Обе лошади неслись вперед, вытянувшись в струнку. Копыта шаг за шагом сокращали оставшуюся до финиша дистанцию. Головы поднимались и опускались, словно рычаги, приводящие в движение ноги. Левая задняя нога, диагональ, правая передняя, зависание, левая задняя нога, диагональ, правая передняя, зависание[2]. Мы с родителями едва не лезли на забор, крича и размахивая руками. Мама совсем разволновалась. Ветер швырял ее длинные черные волосы прямо ей в лицо. Она обливалась потом, словно сама участвовала в скачках. На миг лошади оказались так близко, что я смогла заглянуть в глаза Дару.

– Пожалуйста, – только и сказала я.

Мне хотелось кричать, но слово вырвалось только шепотом.

Корпус Бесценного Дара взмыл в воздух. Он должен был обойти Вуду. Из-под копыт лошадей взлетели комья земли. Огромное тело Дара вытянулось, словно у него вдруг выросли крылья. Вуду вытянул шею. Оба жокея старались изо всех сил.

Но спустя долю секунды раздался приглушенный стук копыт о металл: передние ноги Вуду врезались в барьер. Он головой вперед полетел на землю прямо перед нашим конем. Казалось, прошла целая вечность, пока Бесценный Дар перестал кувыркаться и скользить по земле. Он застонал, точно поезд, пытающийся резко затормозить, и остался лежать неподвижной грудой.

Дальше – тишина.

Бз-з-з. Бз-з-з. Телефон гудит, словно у меня в заднем кармане вдруг завелась пчела.

«Сегодня ужинаю с другом не дома», – пишет отец.

«Какой сюрприз», – откликаюсь я, хотя имею в виду совершенно обратное. Я нисколько не удивлена.

«Принести тебе что-нибудь?»

Он тоже имеет в виду другое, поскольку ждет, что я отвечу: «Нет, все в порядке».

Я протискиваюсь обратно через ворота конюшни и пишу: «О да! Можно мне стейк из говяжьей вырезки средней прожарки и сырное суфле со спаржей и голландским соусом? Тысяча благодарностей!» Три смайлика и эмодзи с вилкой.

Я гляжу на пульсирующие точки: отец думает над ответом. Потом точки исчезают.