О лошадях и людях - Кристи Кэшман

Когда я открыла глаза, то увидела папу, глядевшего на меня в зеркало заднего вида.

– Как спалось? Надеюсь, не хуже, чем мне?

Папа – настоящий король дурацких шуток. Я не засмеялась, а просто стала смотреть в окно. Воздух имел тот же розоватый оттенок.

– Розовый кварц, – напомнила мне мама.

– Но как розовый камень может передать розовый цвет воздуху?

– Все дело в отражении, – пояснила она.

Я посмотрела на ее отражение. Боковое зеркало идеально обрамляло мамино лицо. Ее темно-карие глаза сосредотачивались на каком-нибудь предмете, мимо которого мы проезжали, сопровождали его, а потом переключались на следующий объект. Она постоянно заправляла волосы за уши, но ветер поднимал пряди, вытягивал их в полуоткрытое окно и прижимал всю копну к моему стеклу, распластав ее, словно огромное черное крыло.

– Думаю, они уже близко, – сказала мама. – Я нутром чую.

Я всегда встряхивалась, когда мама что-то чуяла нутром. Каждый раз зрелище оказывалось таким, которое мне не хотелось бы пропустить. И за поворотом дороги я увидела их. Дикие лошади. Они словно откликнулись на мамин мысленный зов.

Папа остановил машину на обочине. Мы вышли из пикапа и оказались на самом краю плоской равнины. Я стояла между родителями. Они держали меня за руки, как в детстве. Лошади были от нас примерно на расстоянии длины футбольного поля. Большинство из них не обращали на нас никакого внимания. Они паслись, неторопливо переходя от одного островка припорошенной пылью травы к другому. Некоторые поднимали головы, чтобы взглянуть на нас, а потом снова опускали и продолжали жевать траву.

Увидеть лошадей на воле было все равно что заглянуть в другой мир, о существовании которого раньше знал, но успел забыть. Наблюдать, как они носятся галопом по тысячам акров ничем не ограниченных просторов, было совсем не то, что видеть смирных и довольных жизнью лошадок на огороженных пастбищах, где они больше напоминали украшение. Здесь казалось, что земля создана исключительно для лошадей. Словно ветер сгладил равнины специально для того, чтобы они могли скакать галопом. Словно горы, увидев их блестящие шкуры и могучие ноги, расступились, освободив для коней достаточно места.

Один вороной конь, намного выше остальных, скакал через табун насквозь. Он прикусывал некоторых кобыл за ляжки, словно говоря, что пора уходить. Из-под его копыт поднималось облако пыли. Шаг у него был невероятно размашистым. Потом он понесся галопом прямо на нас.

– Черт! – вскрикнул папа и, протянув руку через меня, схватил маму за запястье. – Тише, приятель. Никто не хочет тебе вреда.

Но вороной приближался.

– Не бегите, – предупредила мама. – Стойте на месте.

Тут конь остановился прямо перед нами. Подняв голову, он посмотрел на меня в упор. Его глаза походили на два темных омута, а грива ниспадала на точеную шею сплошной завесой. Потом он развернулся, мотнул головой и убежал вместе с остальным табуном. Папина рука слегка дрожала, когда он отпустил мамино запястье.

– Не рискнул связываться со мной, – пошутил папа.

Мама рассмеялась. Рассмеялась по-настоящему.

– С ума сойти! – воскликнула она. – Вроде и страшно, и красиво. Как во сне!

Глаза у нее снова блестели. Прежняя мама вернулась.

Мы смотрели вслед лошадям, пока они не превратились в точечки на горизонте.

– Ну, рыбалка окончена, сматываем удочки, – заявил папа, пытаясь снова рассмешить маму.

Я полезла на заднее сиденье. Воспоминания о скачках никуда не делись, но теперь уже не так ярко стояли перед глазами, не так настырно лезли в голову. Словно каким-то волшебным образом путешествие в несколько миль подарило нам возможность думать о чем-то другом.

– Ты был прав насчет поездки, папа.

– Ага, – отозвался он. – Лучший способ забыть о своих проблемах – перепугаться до смерти.

Но почему-то лошади меня не напугали. Я стояла бы там целую вечность, чувствуя, как ветер треплет мне волосы, и ощущая дрожь земли от топота копыт табуна и тепло солнца, светившего в спину.

Папа протянул руку и положил ладонь на мамино колено. Мама накрыла ее своей ладонью. Потом обернулась и улыбнулась мне. Я почувствовала ее мысли. Она снова была готова. Готова мечтать.

И тут папа резко бросил пикап вправо. С грузовика, ехавшего перед нами, посыпались огромные ящики с курами. Они разбивались о дорогу, разбрасывая во все стороны белые перья и опилки, словно разбитая пиньята. Один ящик пролетел мимо моего окна и раскололся, упав на землю. Куры разлетелись по дороге. Другой ящик упал прямо перед нами и закувыркался, рассыпаясь на куски. Меня швырнуло вперед, насколько позволял ремень безопасности. Плечо колотилось о дверцу. Что-то ударило в лобовое стекло, и папа резко вывернул руль влево. Машина задрожала на камнях и ухабах.

Я видела все, что происходило внутри пикапа. Мама подняла руку и схватилась за папу. Его рука, прямая как доска, пыталась удержать руль. По полу катался стаканчик из-под разлитого кофе. На зеркале заднего вида раскачивался ключ от конюшни. Головы родителей тоже раскачивались из стороны в сторону и вперед-назад, словно у кукол-болванчиков. Казалось, все происходит в замедленном движении.

Но снаружи картинка вращалась с такой скоростью, что небо и земля перепутались у меня перед глазами.

Я знала, что мы съехали с дороги, поскольку не видела ничего, кроме розовой пыли.

Я знала, что мы кувыркаемся через крышу, поскольку меня начало тошнить.

Я знала, что мы остановились вверх колесами, поскольку я повисла на ремне безопасности.

Посмотрев на папу, я сообразила, что жива.

Мне очень хотелось, чтобы он выдал очередную глупую шутку.

Но, увидев его лицо, я поняла: мама погибла.