Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

- И что? - возразила фея. Но видно было, что она колеблется.

- Ты не имеешь права уйти без подарка, - дед поднажал и понял, что попал в точку.

- Это верно, - признала фея. - Но за искусственные зубы я не смогу подарить тебе искусственный мячик. Только естественный.

- Валяй, - согласился дед. - Пусть будет естественный мячик.

- Ты пожалеешь, - предупредила фея.

- Это мы посмотрим, - успокоил ее тот.

- Хорошо, - гостья поставила стакан на стол. - Закрой глаза и спи. Подарок появится, когда ты проснешься. Таковы правила.

- Естественный мячик?

- Естественный мячик.

Старик послушно закрыл глаза и через минуту заснул.

Когда он проснулся, естественный мячик уже вовсю катался по комнате, а старуха всплескивала руками и умиленно кудахтала, приговаривая, что боженька сжалился и послал им на старости лет утешение.

Колобок ухмылялся, но до поры помалкивал и только посматривал на дверь.

Мне хотелось развлечься, и я завернул в кафе.

Там я немного выпил и подсел к нарядно одетой барышне. Она откровенно скучала.

- Коньячку? По случаю знакомства? - предложил я.

- Но мы не знакомы, - возразила барышня.

- Сейчас познакомимся. Меня зовут Петр Иванович. А вас?

- Анна Петровна, - улыбнулась она.

- Да вы мне в дочки годитесь. Ваше здоровье!

Мы чокнулись.

- Чем вообще занимаетесь? - осведомился я, разваливаясь посвободнее. Барышня была ничего себе, довольно изящная. Слишком накрашенная, но это необходимое и достаточное условие.

- Я работаю ночью, - она потупилась. Меня покоробил ее неуклюжий эвфемизм.

- А где же ужас, летящий на крыльях ночи? - я оглянулся в поисках сутенера.

Она жеманно рассмеялась.

- Думаю, мы поладим, - обнадежил ее я. - Договоримся. Как насчет Госпожи?

- Пока не доверяют, - вздохнула она.

- Жаль. Ну, не беда. И сколько денег это стоит?

- Тысячу рублей. Заходите.

- Что-то дешево, - отозвался я деловито. - За анал, конечно, доплата?

- Нет же, - она вскинула брови. - Я работаю ночью. Я играю Ночь в Театре Юного Зрителя.

Я встал. На мое плечо легла большая рука и усадила обратно. Я покосился: надо мной нависал огромный бугай - кавалер барышни, ненадолго отлучившийся.

- А вот и Ужас, - сообщила барышня. - Он играет Ужас.

- Очень убедительно, - голос мой дрогнул.

И я не ошибся в оценке.

Призрак, поселившийся в дальнем углу комнаты, мне не сильно мешал. Он никому не мешал, потому что ничего не делал, кроме как проступал на фотографиях уродливым пятном.

Я заметил его случайно; в дальнейшем не однажды фотографировал с разных точек, под углами косыми, прямыми и тупыми. Проверял объектив - нет ли пятнышка, не закрываю ли пальцем; ощупывал пустоту, на глаз остававшуюся пустотой, угол и угол, в нем ничего не было. Но снимки показывали, что это не так, что-то есть. Я накрывал призрака кастрюлей, пинал, поливал водой, ставил блюдечко с молоком, изводил расспросами, ругал, хвалил, выдавливал мебелью, но он никуда не девался и продолжал маячить.

- Что с ним делать? - спросил я у приятеля.

- Это неупокоенная душа, - ответил тот. - Я думаю, это душа какой-то вещи. Поэтому она ни хрена не делает и молчит. Что у тебя здесь стояло?

Я пожал плечами.

- Пианино. Давным-давно.

- А что с ним стало?

- Выбросил. Оно сгнило насквозь.

- Что ж - вполне может быть! - воскликнул приятель. - Очевидно, его что-то мучает. Наверное, совесть.

Я посмотрел на него недоверчиво:

- Совесть? У пианино? Скорее, его мучает то, что я свез его на помойку.

- Нет, это будет мучить тебя, когда призраком станешь ты... А сейчас мучается пианино. Что-то оно тебе сделало нехорошее.

Мне пришлось напрячь память.

- Оно прищемило мне пальцы, - припомнил я. - Когда я был маленьким. Когда оно еще только прививало мне любовь к музыке.

- Это серьезно, - кивнул приятель.

- Но у меня все прошло. Слышишь, ты! - я обратился в угол. - Давно все зажило! Я прощаю тебя. К тому же ты искупило вину, ведь ты мне привило любовь к музыке.

Мы сделали пару снимков; пятно упорствовало в раскаянии. Казалось, что призрак даже немного сгустился.

- Плевать оно хотело на твое прощение, - объявил товарищ. - Оно само себя не прощает. Это самое трудное - простить себя.

- Ну, я тоже наплюю. Черт с ним! Пошли репетировать. Эй, пианино! Можешь заниматься самоедством, сколько хочешь, но учти: я тебе очень признателен. Любовь к музыке - откуда ей было взяться без тебя?

Мы перешли в соседнюю комнату, там у меня стояла ударная установка. Я оседлал ее, мой товарищ начал настраивать бас. Я проехался по тарелочкам, и дом замер в ожидании неизбежного-ежедневного.

Пишу вам жалобу.

Начну с того, что Ко и Фе - это ноты. Нот больше, чем вам кажется. Эти две ноты различают лишь люди с очень тонким слухом, хотя воспринимают все подряд.

Основная масса догадывается, что где-то в Эмпиреях играет высокая музыка, имеющая аналог в мире грубых предметов: кофе. Поэтому люди, развитые эстетически, относятся к кофе с благоговением. Я и сам такой. Есть Штраусы кофе, есть Малеры кофе, а я его Бетховен.

Для грубых умов священнодействие, которым делается приготовление кофе, давно является поводом грубо и плоско шутить. Они довольствуются эстрадным растворимым эрзацем.

Но я слышу ноты, звенящие в вышине днем и ночью, летом и зимой: Ко и Фе.

Ими проникнуто мироздание.

Интуитивно с этим согласны даже глухие. Кофе пьют по любому поводу. Даже самое важное - размножение - никогда не обходится без кофе. Вы начинаете с того, что предлагаете попить кофе, а сами начинаете размножаться.

За нотную грамотность я, собственно, здесь и сижу.

Вам не понравилась симфония, которую я написал с добавлением этих нот. Вы имеете дерзость утверждать, что помимо кофе я употребляю внутрь другие неизвестные ноты. Даже если так - а это так, потому что нот, вообще говоря, очень много, - не вам об этом судить, потому что бисер не для свиней.

Да черт с вами. Здесь полным полно композиторов, и мне приятно