Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

Тогда черт осатанел и свистнул. Явились люди и звери: пришел слон, сунул хобот и попил, а после помылся. Прибыла на купание рота солдат. Налетели утки, проснулся сом. Вообще, всякая сволочь повадилась на водопой и водные процедуры.

Смотреть стало невозможно. Нарцисс встал и пошел прочь.

Тут черт спохватился.

- Стой! - закричал он. - Куда это ты собрался? Ладно, приходи, когда пожелаешь! Обещаю полный штиль.

Он хотел погубить Нарцисса и знал, что при омуте тот рано или поздно околеет, загипнотизированный. Но тут-то Нарцисс и разглядел черта, ибо тому пришлось высунуться по самые яйца. Нарцисс постоял, посмотрел, а потом отправился дальше.

Он много путешествовал, нигде не отражаясь и не находя себя. На склоне дней присосался к зеркальной мастерской, кое-как выучился на мастера. Зеркала у него получались немного кривые, зато было весело.

Николай замолчал, и все ходили на цыпочках.

Потом он начал невнятно мычать из самой своей глубины, и окружающие всполошились.

Они прислушивались:

- Что с тобой, дорогой?

Николай не говорил ничего вразумительного, и его отвезли к доктору.

Никем не ставились под сомнение ранимость и чувствительность Николая. Это объяснялось его строением. В отличие от других, он был вывернут наизнанку. Поверхностью Николая выступала не кожа, а серое мозговое вещество. Спинной мозг, обычно скрытый внутри позвоночника, в его случае обнажился и равномерно растекся, окутывая Николая наружным коконом. Под серым веществом находилось белое, еще - ниже - внутренние органы, сосуды и так далее. Поэтому понять, на что он жалуется, было трудно из-за удаленности речевого аппарата. В целом Николай представлял собой округлое образование, похожее на светлый огурец и сочившееся трепетным перламутром. На малейшие прикосновения он отзывался болезненной дрожью. Николай всегда сидел в кресле, так как ходить ему было нечем.

Родные и близкие боялись, что вдруг он выбросится из окна.

- Что ж, - сказал доктор, - посмотрим!

Он уложил Николая на стол и разрезал серое вещество скальпелем. Потом вскрыл белое, рассек мышцы и фасции, осторожно раздвинул органы - иные вынул, чтобы не мешали смотреть. В сердцевине обнаружилось лицо, которое безобразно гримасничало и материлось.

- Голова! - хрипело лицо. - Весь исчесался. Доктор понимающе кивнул и рассек лицо.

Открылась всклокоченная шевелюра.

- Да у него вши, - с облегчением вздохнул доктор и отправил сестру за специальным шампунем.

У театральной кассы на выходе из метро топтался мужчина.

Он сунулся в окошечко.

- Мне бы уродов посмотреть смешных.

Билетерша машинально потянулась за зеркальцем, отдернула руку.

- Желаете в цирк?

- Я же не ребенок, - обиделся мужчина.

- Ну, посмотрите афиши. Гастролей много. Эстрада, певцы.

- Этих я давно знаю. Мне бы каких-нибудь новых.

- Сходите в клуб.

- В какой посоветуете?

- Дав любой.

- Мне денег не хватит по клубам ходить, -сообразил тот.

Билетерша пожала плечами:

- Тогда берите билет все равно куда, на балкон. Возьмите бинокль и смотрите в партер. Или вон встаньте у эскалатора и наблюдайте.

- Я стоял, - потерянно ответил мужчина и отошел.

Он потоптался, направился прочь, но вдруг задержался у пикета полиции. Потянул на себя дверь, заглянул. Лицо его расплылось в блаженной улыбке. Он любовался, пока невидимая не сила не втянула его внутрь.

Он был любитель поесть. Разное.

Ягнят, костлявых коней, а однажды съел даже сына, но тот не усвоился. Тех, кому лично нравилось идти ему в пищу, он целенаправленно разводил.

Агнец или старый козел - это его не волновало, ему нравилось кипятить в котле и проверять вилкой готовность, в зависимости от блюда. Любил молодых, и старых, независимо от заслуг, ибо пищевая пригодность исповедимой не являлась.

Главной была проваренность, в отдельных случаях - прожаренность.

Поторкает - еще сырое. Еще не пропиталось специями. Не брезговал и пожамкать, а то и лизнуть, и отъесть кусочек. Обстоятельства едомого его не тревожили, ибо не влияли на пищеварение и находились ниже блага насыщаемого, которое не было ни добрым, ни злым. Оно просто парило выше. Случайности он не учитывал, ибо находился над суетой.

В минувшем веке он особенно наелся, так что готовил ныне пир на весь мир. Званых было много. Но фейс-контроль.

Вообще, любил пожрать, так что время от времени лопался.

- Мне сказали, вы знаменитый психолог.

У меня проблема.

- Я знаю. Понадобится лишь немного Пока.

- Я не пойму: меня уже нет или я еще есть? Или наоборот: еще нет или я уже есть?

- Есть хорошая игра. Давайте, будто вас нет еще, а я есть уже.

- Вам все бы смеяться.

- В общем, это как посмотреть с точек зрения.

- Так посмотрите!

- Я этим и занимаюсь. Попробуем так: вы уже есть, но вас еще как бы нет.

- А вы сами как считаете лучше - мне быть или не быть?

- Это к делу не относится. Если настаиваете, то Уже - не самое хорошее для вас.

- Почему?

- Потому что в скором времени вас не станет Уже и больше не будет Ещё.

- Почему?

- Потому что вы ставите ударение на букву «У», а весите тридцать четыре килограмма.

- А вы меня научите?

- Сомневаюсь. Дело в том, что я Ещё. И время нашей с вами беседы уже закончилось.

Он любил ее и в доказательство вешал замки. Он прилаживал их повсюду, прихватывал парковые ограды, качели, скамейки, лестничные перила. Надевал железные когти, взбирался на деревья; пометил даже высоковольтную линию, где провисел довольно долго. Он сделал себе пирсинг, обвесившись разнокалиберными замками. Замкнул себе рот, а ей вручил ключик, чтобы она отмыкала замок, когда захочется услышать слова любви. Но он догадывался, что она не захочет, и второй ключик оставил себе, чтобы говорить слова любви без спросу. Она узнавала его приближение по звону за дверью и нарочито громкому металлическому лязгу под окнами. Двор ощетинился железом.

Еще ее любил Резак. Резак приходил и разрезал все, что понавешивал