Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

Им годилась любая фраза. Прозорливый Иегова научил их изменять тему.

- Я все теряю, - бормотала Полина Карловна.

- И это очень хорошо! Ибо вам подают свыше знак. Вы находите не вещь, а себя.

- Так значит, надо поднять? - с надеждой спросила Полина Карловна.

- Конечно! Начинать надо с малого и после вознестись. Вы читали Библию? Вы слышали о приближении Антихриста?

Полина Карловна подняла, что обронила.

Это был кал.

С ним в руке она побрела в булочную через Дорогу.

Красная Шапочка пятилась, а Вольф наступал, не сводя глаз с ее корзинки.

- Млеко? Яйки? - прошипел он, выкатывая желтые глаза.

Шапочка замотала головой.

- Там! - Она выставила средний указательный палец. - Там! Нах!...

- Вас фюр айн «Нах»? - изумленно прищурился Вольф, не веря своим ушам.

- Ну почему у тебя такие большие уши? Я хотела сказать - Нах Ост! Дранг! Там бабка... Зи хат... и млеко, и яйки...

- Гут, - кивнул Вольф и рысцой побежал по тропинке.

...Добежав до Бабушки, он принялся царапать дверь.

- Дайне Тохтер, - завыл он гиперборейской вьюгой. - Млеко-яйки, кушать-сосать...

Дверь сразу отворилась, на пороге нарисовалась взволнованная Бабушка, и Вольф засосал ее внутрь, кушая.

...Когда Красная Шапочка привела Охотников, Вольф спал. Он умер в своей постели, не успев ничего понять.

- Спасибо, товарищи, - Красная Шапочка сняла шапочку, вынула булавку и размотала красное боевое знамя полка. Охотники оскалились:

- Партизанен?...

Только тут Красная Шапочка заметила у них на рукавах повязки с надписью «Хилфсполицай».

- Найн! - закричала она и указала на мертвого Вольфа. - Даст ист айн руссишер партизан-большевик!

Она поспешно перевернула красное знамя обратной стороной, и Охотники

удовлетворенно воззрились на белый круг со свастикой в центре.

Закончив мастурбировать в соус, Ахмет рассеянно свернул очередную шаверму. Мыслями он был далеко: мечтал о гуриях.

С минуты на минуту он ждал приказа. Приказ поступил на сотовый, и в следующую секунду павильон наполнился вооруженной милицией.

Ахмет победно оскалился и закричал: «Аллах акбар!»

Он распахнул халат, обнажая свое внутреннее устройство, выполненное в виде тротиловых шашек. Павильон разлетелся на атомы.

Ахмет обнаружил себя стоящим перед Ангелом, и Ангел вопросительно смотрел на него.

- Чего тебе? - осведомился Ангел.

- Мне бы гурий, - прорычал Ахмет, содрогаясь.

- Сколько штук?

Сминусовав одну гурию на счет шавермы, Ахмет выпалил:

- Четырнадцать.

Ангел поворотился:

- Шаверма четырнадцать раз!

Тут же пришел с подносом еще один Ангел, тайный поклонник Иблиса. Штаны у него были расстегнуты. С минуты на минуту он ждал приказа взорвать эти райские кущи и думал о гуриях, в уме вычитая четырнадцать.

Обливаясь слезами, Лошарик плелся к вокзалу.

Позади него зажигал огни цирк.

«Я не такой, как все, - горевал Лошарик. - Я не похож на них. Я другой».

Шарики, составлявшие его существо, переливались в печальном свете уличных фонарей.

...На вокзале Лошарика остановил человек в кепке, с татуированными пальцами. От синих перстней разбегались лучи, рот скалился в золоченой улыбке.

- Какая проблема, земляк? - метнулся к Лошарику человек.

- Я Лошарик, - прошептал тот. - Я не похож на остальных...

- Конечно, брателло, - удивился тот. - Базара нет, совсем не похож. Какой ты Лошарик? Ты другой. Ты правильный пацан...

Приговаривая «Это они лошары, а ты правильный босяк», он разобрал Лошарика на шары, уселся на тротуар, расставил стаканчики.

Начал катать:

- Здесь пусто, там капуста... мишка-райка-перестройка...

Вокруг собиралась толпа лошариков.

Ну и взял я, стало быть, языка. Потому как язык мой - враг мой, отчего не взять?

Он проповедовал языкам, как помело без костей. И вот его не стало - словно корова слизнула говяжьим языком.

Взял я его, значит, и он обещал довести до Киева, где враг стоял.

Конечно, он мне не сразу пообещал, сперва я этим языком поболтал. На войне как на войне.

А мне и говорят: не болтай языком!..

Я отвечаю на это: как же им не болтать?

Это же колокол.

Это было очень доброе и умное волшебное зеркало.

«Свет мой зеркальце, скажи», - обращались к нему. И оно показывало. Оно умело прочитывать мысли и точно знало, кого кому показать.

Красавец видел в нем еще большего красавца. Урод видел тоже красавца, того же самого. Сумасшедший видел экстрасенса. Заморыш -богатыря. Бухгалтер - Президента. Дьякон -Господа Бога. Проститутка - мать-героиню. Мать-героиня - проститутку. Самоубийца -трещину; она, в свою очередь, отражалась в нем, и он самоубивался, а зеркало затягивалось. Жизнелюб видел столетнего долгожителя-деда. Импотент наблюдал Дон Жуана. Дон Жуан наблюдал Командора.

И только с дебилом возникали проблемы. У дебила вовсе не было мыслей, и зеркало, как ни старалось, не могло их вытянуть из его головы. Там гудела напряженная пустота.

Поэтому зеркало становилось обычным зеркалом и показывало дебилу его самого, то есть правду.

Федорино Горе - белая горячка, Мойдодыр - обыкновенный полтергейст. Но жил на свете человек, которого действительно ненавидели его вещи. Носки перепутывались, штаны обоссывались, из ботинка вылезал гвоздь. Любая обнова незамедлительно расползалась по шву. Шляпы натирали голову, шарфы душили, и все это невыносимо пахло.

А он любил свои вещи.

Ибо сказано: возлюби ближнего своего, как самого себя. А что может быть ближе того, что на тебя надето? Сказано еще, что надобно любить и врагов, вот потому он и любил все это поганое барахло. К которому крепко привязался.

Он выходил на улицу сущим пугалом, и его принимали за сумасшедшего, а иногда на всякий случай забирали в милицию.

Но человек слаб, и наступил день, когда он сказал себе: достаточно. Он хорошо натерпелся, и в нем созрело желание принять какие-то меры. Он начал мстить. Умышленно отращивал ногти и дырявил носки, неделями не менял белье, специально стоял в глубоких лужах, намачивая ботинки. Дома он расхаживал голым, мстительно поглядывая на осиротевшие, взбешенные вещи. Спустя какое-то время он начал появляться голым и на людях, и вот тут-то его по-настоящему прихватили и заперли навсегда.

А вещи раздали бедным. Он был одинок.

И вещи служили беднякам верой и правдой, потому что этим