Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

- Черный ребенок! У нее черный ребенок!...

Осатаневшая толпа неслась по железнодорожным путям. Продажная пресса наступала на пятки. Жилеты расстегнулись, шляпы сбились, сигары подпрыгивали в зубах.

Паровоз сосредоточенно пыхтел и гудел.

-Держитесь!

Мелькнул цилиндр. Из тамбура протянулась рука. Заплаканная белокурая женщина вцепилась в нее намертво. Косметика размазалась по лицу, накладные ресницы отвалились и затерялись между шпалами. Чулок распустился по шву, каблук отломился, из сумочки высыпались разнообразные предметы дамского обихода.

Сверкая моноклем и попыхивая сигарой, надменный господин в черном втянул беглянку в двухместное купе.

- У меня черный ребенок! - выдохнула она, порылась в сумочке и вынула справку.

Господин покосился на ее огромный живот.

- Ли-то-пе-ди-он, - прочел он сквозь сигару.

- Он мертвый, - плачущим голосом объяснила женщина. - Уже четыре года. Он почернел. Я танцевала в группе поддержки на испытаниях атомной бомбы в Неваде. Но все равно он мой! Кому он мешает?

Господин задумчиво провел пальцем по окружности шара.

- Я еду делать один гастроль, - сообщил он. -В прекрасный и свободный паноптикум. Я не знаю другого такого, где можно так вольно. Там клоун Петрович катайся на мотоцикле. Он пастух. Он играй джаз перед корова и свинья.

Женщина хлопала глазами, смаргивая слезы. Господин бесцеремонно похлопал ее по животу, сладко и хищно улыбнулся:

- Мы едем вместе делай номер. Дер Пушка. Дас Ядро.

Лицо женщины озарилось надеждой:

- Я из пушки в небо уйду! Хау ду ю ду?

Господин кивнул и поднял палец:

- Кончается антракт, и начинается контракт, - он отломил ложечкой немалую часть бисквита и положил себе в рот, прямо под усы.

Весь день у Петра Назарыча был расписан по часам.

Только поворачивайся хлопотать.

В Час Земли он погасил свет.

В Час Воды отвернул кран.

В Час Неба распахнул ставни.

В Час Леса нацепил плюшевые рога и бегал вокруг стола.

В Час Космоса выпустил на свободу маленькую птичку.

В Час Разума вздремнул.

В Час Памяти запалил фейерверк.

Он очень не любил, когда переводили стрелки. Какой-то час то прибавлялся, то выпадал, и он не понимал, какой.

Ткаченко топтался, сопел, одергивал гимнастерку. Комиссия, стоявшая перед ним, громко прочитывала распоряжения.

- Пограничник Ткаченко! Боевая собака Джульбарс у вас изымается. По настоянию общества межвидовых отношений.

Ткаченко хмурился, бурчал:

- Басмачи же пошаливают...

- Это не басмачи. Это президентская свита. У них свадьба, гуляют четыре месяца. Пожалуйте винтовку. Она тоже изымается.

- Винтовка-то почему?

- По настоянию общества «Наши жены -ружья заряжены». Снимите сапоги.

- А это зачем?

- Доктор отпилит вам ноги. Инвалиды обижаются. Служат, говорят, ненастоящие люди.

Ткаченко сел на пригорок, начал разматывать портянки.

- Я доложу командованию...

- Придется повременить. Командование осознало себя женщиной и принимает парад.

Выступил доктор с пилой.

Тут портянки отвалились, комиссия отшатнулась. Полезла за кокаином.

Ткаченко улыбнулся:

- Я состою в обществе защиты грибов. У нас семья. Они уже пишут петицию в суд.

Комиссия потопталась и вскоре ушла в расстроенных чувствах. Но вскоре, наевшись в полевой кухне полевой почты юности, утешилась.

С утра пораньше Семен Иванович увидел в зеркале вместо себя Любимую.

Он смотрел туда, а она загадочно смотрела оттуда. На него.

Семен Иванович с замиранием сердца изучил себя и обнаружил, что переменился и в остальных отношениях. Мохнатая грудь раздвоилась. Появилась талия, которую Семен Иванович по былому пристрастию к самоуничижению обозвал перемычкой. Бедра двинулись вширь. В Семене Ивановиче зародилось смутное подозрение, что он когда-то рожал. Оно укреплялось метаморфозами, обнаруженными между ног. Семен Иванович поворачивался так и сяк - всюду была Любимая.

Все это не могло не возбудить Семена Ивановича.

Такого с ним не было никогда!

Все рядом, родное - достаточно протянуть руку. Его возбуждение достигло небывалого градуса.

Роняя мебель, Семен Иванович пустился в пляс. Потом выделил молоко. Дальше уселся писать стихи.

Когда написал, связался с Любимой и прочел.

- Не понимаю возбуждения, - возразила Любимая. - Ты пишешь, что у тебя на меня стоит. Но что?

Семен Иванович задумался.

- Хуй, разумеется, - ответил он.

- Откуда же он взялся, если ты превратился в меня?

- А это твой! - сообразил Семен Иванович. -Посмотри на себя в зеркало.

- Да, да, - рассеянно ответила Любимая, уже не особенно думая о Семене Ивановиче.

Но в зеркало заглянула. Как обычно, она не увидела там никакого Семена Ивановича. Вообще никого, кроме себя.

Генитоморфы прилетели в треножниках. Высыпались, как горох. И разбрелись.

Их изощренный половой аппарат изменялся по ситуации.

После встречи с генитоморфами всех настигал катарсис, от которого невозможно было оправиться. Половые различия не имели значения. Биологические тоже. Генитоморфам нравилось все - от людей до блох. К ним выстраивались очереди из людей, кроликов, собак, насекомых. Поэтому генитоморфы, не будучи неистощимыми, предпочитали не задерживаться на одном месте и пребывали в постоянном пешем странствии. Немногочисленное движение сопротивления отметилось серией диверсий и захлебнулось под наплывом повального коллаборационизма.

Понести от пришельцев не удавалось из-за отсутствия ДНК. Высший разум развился на основе лиганда, украшенного атомом свинца. Всякое размножение на Земле прекратилось, резиденты находились под неотвязным впечатлением от контакта.

Никто не обращал внимания на безобразное в остальном поведение пришельцев: генитоморфы не мылись, харкали на тротуары, курили в детских, подворовывали, ходили с единым липовым документом и отличались отталкивающей наружностью.

Люди, когда имели дело с генитоморфами, говорили:

- Пойду за тобой на край света!

Вот это генитоморфам уже не нравилось. Именно там, на краю света, они и жили, и люди им были совершенно не нужны.

...Секс-туристы отчалили, оставив позади мертвую планету. Усталые, но довольные, они продолжили космическое путешествие. И побывали много где еще, пока не очутились в мире стабилизаторов. Там их немедленно посадили на цепь и приучили довольствоваться сырой морковкой универсального применения.

Жил да был однажды Нарцисс, ходивший к омуту.

Там он любовался собой.

Невдалеке шумел океан, журчал ручей; округа изобиловала озерами и прудами, однако Нарцисс предпочитал исключительно омут. Тот был глубок и темен, так что Нарцисс отражался в нем замечательно и мог рассматривать себя сутками.

А в омуте водился черт.

Нарцисс