О лошадях и людях - Кристи Кэшман

День прохладный. Больше всего снега в Блэк-Хиллс выпадает в марте, поэтому холод в долине сохраняется до середины мая. Я застегиваю худи и снова сажусь на велосипед. Лицо и ладони мерзнут. Подъезжая к нужному повороту, я вижу небольшой пыльный вихрь, кружащий возле чахлого дуба. Хлипкая табличка «Продается или сдается в аренду» снова воткнута в землю и стоит, наклонившись вперед. Я снова сношу ее и останавливаюсь. Поверх надписи «Собственность Гибсона» видны крупные красные буквы: «Оформляется продажа».

Я возвращаюсь домой с такой скоростью, что даже не помню поездку. Отцовский джип стоит на дорожке. Я бросаю велосипед на лужайке, и он валяется на боку с крутящимся передним колесом. Я взлетаю по крыльцу, перескакивая через ступеньки, и врываюсь в дом с яростью, которая пугает меня саму. Отец едва не роняет на пол бокал, который держит в руке.

– Ты обещал – однажды! – Я стою, руки в боки, широко расставив ноги, и на миг отец даже пугается.

Потом ставит бокал на стол и качает головой.

– Разве у вас сегодня нет тренировки?

– Ты обещал – однажды!

– Однажды? – Он почесывает мочку уха.

– Однажды мы сможем вернуться. – Я изо всех сил стараюсь, чтобы губы не дрожали.

Голова отца начинает описывать небольшие круги, словно он перелистывает страницы книги в поисках того места, с которого сбился. Потом он это место находит.

– А! – восклицает он. – Конюшня. Да, «может быть, однажды». Так я сказал.

– Ее продали! – Голос у меня взрывается, словно лопнувший шарик.

– Что ж… Мне жаль, милая. Я ничего не мог поделать. Мистер Гибсон волен делать все, что пожелает. Это его конюшня, его земля.

– Но ты говорил мне, что никто не захочет ее купить. Ты говорил, что конюшня слишком старая и с ней слишком много возни. А еще ты говорил, что участок находится слишком далеко от города. И что земли находятся в пойме и почва там каменистая, и что мистер Гибсон…

– Дело было два года назад, детка. Я и подумать не мог, что кто-то захочет купить эту развалину.

– Тогда зачем ты вообще это сказал? Зачем пообещал однажды вернуться?

Моя дурацкая нижняя челюсть все же не выдерживает и начинает подрагивать. Кажется, у меня сейчас лопнет лицо. Я уже чувствую, как натягивается кожа на щеках. Рот широко открывается, из носа течет. Еще чуть-чуть, и я разревусь, словно двухлетка, поэтому, когда отец подходит ко мне и протягивает руки, я пытаюсь его ударить. Но от этого только болит запястье. Отец даже не обращает внимания. Я еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться в голос, а он крепко обнимает меня, обхватывая обе мои руки. Я только и могу, что стоять в его объятиях.

– Понимаю, ты хочешь, чтобы все было по-прежнему. – Он прижимает мою голову к груди, позволяя мне размазывать сопли по всей его фланелевой рубашке. – Но надо жить дальше. Надо…

Сделав вдох, я перестаю его слышать. Я что-то чую. Запах. Духи. Аромат незнакомый. Я не должна была его здесь учуять. Это запах другой женщины, чего терпеть не могу. У меня сразу начинает болеть голова. А потом мозг начинает заново прокручивать все, что я видела и на что не обратила внимания, когда влетела в двери. Я отталкиваю отца. Тот, не переставая говорить, пытается удержать меня.

Я оглядываю кухню и на этот раз я замечаю всё. Бокал с вином, из которого пил отец, еще один, пустой, на столе, чужая джинсовая куртка, наброшенная на спинку стула, негромкий джаз. Внутри все переворачивается. Во рту стоит вкус хот-дога, который я не хотела, но все же съела на обед, потому что мне до смерти надоела пицца.

– Риз, я хочу тебя кое с кем познакомить. – Отец оборачивается в сторону коридора. Кто-то спускается по лестнице. – Это Шерри.

Знаю, когда тебя знакомят с человеком, который улыбается тебе свеженакрашенным ртом и протягивает руку, надо говорить «приятно познакомиться». Но при появлении на маминой кухне этой женщины – высокие каблуки, ярко-красная рубашка и сиськи, торчащие из выреза футболки, точно вторая задница, – даже крошечные намеки на смирение, которое я пытаюсь в себе воспитать, мгновенно испаряются.

– Рада с тобой познакомиться, Риз, – гундосит Шерри таким голосом, словно у нее простуда.

Но она просто одна из тех сорокалетних теток, которые пытаются говорить как двадцатилетние. Не ответив, я прохожу мимо, окинув Шерри пустым взглядом, который очень хорошо научилась изображать.

– Я думал, она на легкой атлетике, – произносит отец громким шепотом.

У меня на языке вертятся определения, но я их не произношу. Во всяком случае, вслух. Сначала нужно оказаться в своей комнате.

«Коротышка. Блондинка. Рот кривой. Руки страшные. Одета как проститутка. Сиськи искусственные».

Сидя на кровати, я слышу, как голоса отца и его гостьи смешиваются с отстойным легким джазом. Не могу разобрать, о чем они говорят, но могу догадаться о сути по взлетам и падениям интонации. Отец пытается извиниться: взлет. Она говорит, что ей нужно уйти: падение. Отец пытается снова. Вероятно, придумал очередное объяснение, почему недавняя сцена вовсе не характерна для нас: взлет. Она повторяет, что должна уйти: падение. Отец больше не спорит: падение. Поворот ключа в замке, хлопок двери, шум заводящейся машины, тишина одиночества: падение.

Завтра я не поеду на конюшню. Я загляну к мистеру Гибсону и получу информацию из первых рук.