Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Есть ли жизнь на Марсе... - глубокомысленно произнес Панин, разглядывая дорожный указатель, - нет ли жизни на Марсе?.. Науке это доподлинно неизвестно. Ну так мы сейчас и проверим, - крутанул руль, и они медленно сползли с трассы на проселок.

Минут десять они колыхались по штормящей грунтовой дороге, в каком-то типично марсианском пейзаже, из которого выкачан воздух. По обе стороны дороги лежало грубо перепаханное, вывернутое наизнанку, припорошенное жидким снежком поле. Тучная облачность беспокойно шевелилась, налетая со стороны пепельного, с ржавыми прожилками, леска, как бы из леса вырастая - наверное, небо потому так ерзало и извивалось, что сильно поранило себе брюхо о макушки деревьев, там, у горизонта.

На опушке леса, метрах в тридцати от дороги, посреди обнесенной низкорослым забором площадки, возвышался кургузый строительный вагон, крашенный в приятный, но в марсианской гамме малоуместный нежно-голубой цвет. Чья-то заботливая рука украсила усадьбу кустами можжевельника, расставив их пухлыми восклицательными знаками по периметру. Пара роскошных кустов с выправкой королевских гвардейцев охраняли ладное крылечко.

На лавочке, под забранным стальной решеткой в форме распускающегося веера, окошком сидели трое мужиков в ватниках и кирзовых сапогах. Они лениво посасывали папироски и напоминали то ли утомленных охотников на привале, то ли античных философов, окунувшихся в молчаливое самосозерцание.

Панин остановился на паркинге, если конечно можно принять за паркинг свалку металлолома, из-под которой выползал невеликий, метров в десять шириной, клок относительно прочной, плотно утрамбованной земли. Здесь дежурил трактор с огромными задними колесами.

- Пойду попробую наладить контакт с этими гуманоидами, - сказал Панин.

- Давай, - зевнула она, - а я вздремну.

Засыпая, она размышляла о причудах топонимики: интересно, чью это светлую голову посетила мысль назвать населенный пункт именем далекой холодной планеты, обряженной в доспехи легионера и бряцающей коротким римским мечом?

- Давай, вставай, кудрявая, навстречу дня!

Панин безбожно коверкал мотив классического марша, бодрого, свежего и светлого, как майское утро.

- Пошли быстрей, очередь прозеваем!

- Господи, и тут очереди...

Протиснувшись в узкую калитку, они оказались в самом центре можжевеловой плантации. Панин энергично жестикулировал, обращаясь к одному из сидящих на лавочке мужиков, на лице которого, судя по съехавшим к переносице пышным брежневским бровям, изобразился протест:

- Мы занимали! Занимали мы тут! Граждане подтвердят! - и два философа в ватниках синхронно опустили лица в знак согласия: точно, занимал он; брежневолицый человек пошевелил бровями и улыбнулся: ну раз такое дело, то оно конечно, раз занимали.

- Как там? - нетерпеливо тормошил Панин сидельцев. - Уже свободно?

Дверь отворилась, на крылечко вывалился низкорослый, неказистого вида человечек в ватнике, брезентовых штанах и кирзовых сапогах. Секунду он впитывал в себя свежий воздух, пахнущий землей и сыростью, передернулся и испустил стон, в котором причудливо смешивались настроения ужаса и блаженства - такие невероятные звуки исторгает из себя человек, погружающийся после парной в ледяную воду. Вслед за этим он сладко, до хруста в суставах, потянулся, полы ватника разошлись, обнажив голубую рабоче-крестьянскую майку с отвисающей чуть ли не до пупа, как у туземных женщин, грудью.

Над дверью красовалась вывеска:

Она предприняла робкую попытку к сопротивлению, но Панин уже втаскивал ее в вагончик.

Они очутились в тесном помещении, напоминающем предбанник; стены здесь были оклеены финским пластиком, фальшиво имитирующим серый, в черных прожилках, мрамор; за узким столом восседал лысый человек с буденовскими усами, лет ему на вид было под шестьдесят; невероятной пышности седая растительность лежала в его плоском и даже слегка вогнутом лице, как порция взбитых сливок на тарелке; он уперся в посетителей вопросительным взглядом. Потом пожал плечами и кивнул на дверь.

Учитывая тесноту предбанника, можно было предположить, что за ней скрывается какое-то просторное помещение.

- Знакомься, - церемониально рекомендовал Панин хозяйку обширного помещения. - Ее зовут Гангрена.

 Она лежала на боку, поджав колени, заплетя левую стопу за правую, и на ее ягодице светилась трогательная родинка.

Обстановку мужского салона составляла широченная кровать без каких-либо излишеств вроде подушек и одеял, и, наверное, поэтому производила - лишенная привычных спальных аксессуаров - впечатление сугубо рабочего предмета, вот именно станка.

Над станком минорно горело бра, стены были упакованы все в тот же пластик, имитирующий благородный мрамор, однако этот декор сообщал обстановке в целом настроение склепа. У плотно зашторенного окна в металлической треноге покоилась кадка с искусственными цветами, какими теперь стало модно украшать офисные апартаменты; пышная синтетическая гроздь свисала почти до самого пола и с маленькой настенной полочки, встроенной в стену на уровне человеческого роста. Это все. Больше здесь ничего не было, если не считать дешевого ковра на полу, на удивление чистого, незамызганного - должно быть, мужики, готовясь к бою, снимают сапоги в предбаннике и шествуют на фронт в одних портянках.

- А что, мило, симпатично, уютно, культурно, - Панин извлек из внутреннего кармана куртки бутылку «Привета» и углубился в изучение текстов, содержащихся в наклейке.

- И что пишут новенького?

Это был рядовой голос рядовой среднестатистической женщины, никак не звучащий в унисон с тем делом, которым эта девчушка здесь занималась; он явно диссонировал с обстановкой, «станком», фальшивым мрамором, целлулоидными цветами, и с мужиками, покуривающими на лавочке в ожидании своей очереди.

- М-м-д-э... - очень содержательно высказался Панин с видом человека, страдающего мучительным пластическим недугом: незнанием, куда подевать свои бесполезные, никчемные руки; наконец он нашел рукам достойное применение, то есть открутил пробку и легонько взболтнул бутылку.

Она прикрыла глаза в знак согласия. Панин перевел взгляд на Мусю. Она кивнула.

 Панин отошел к окну и, отстранив гардину, рассматривал открывающиеся за толстыми прутьями решетки виды. У нее под кроватью нашлась пара стаканов.

Выпили понемногу. Потом еще.

Закусывали - блинами. Она пекла это характерное речевое яство - Б-б-блин! - с интервалом в полминуты, блины слетали с ее языка пышные, в ободке хрустящей корочки, обильно смазанные маслом.

Я допустила роковую ошибку, подумала Муся, вспорхнув однажды в давние времена со своего уютного диванчика и полетев в сторону тихого скверика на Остоженке (в ту пору - Метростроевской), где перед входом в торжественный желтый дом слонялись нервные, покусывающие ногти, мальчики, и взвинченные девочки, опять-таки покусывающие - губы, ах, не сюда, не сюда, надо было приземляться, теряя с ноги сабо на высокой пробковой платформе, не к