Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Ты меня звал?

— У меня к тебе просьба.

— Говори же. Ты не представляешь, как трудно мне держаться. Я стою на узенькой кромке фундамента.

— Напиши отцу, что я заболел. Пусть он приедет.

— Хорошо, напишу.

— Мне нужны деньги. Надо будет платить за лечение.

— Не беспокойся, милый. Все давным-давно уплачено. Пусть это тебя не тревожит.

— Я должен вернуть тебе деньги.

— Не надо мне никаких денег.

— Нет, Гита, так не пойдет.

— Все уплачено, поверь мне.

— Напиши отцу, чтобы приехал, — настаивал я. — Неужели тебе так трудно?

— Хорошо, напишу. Только не волнуйся, милый. Тебе вредно волноваться. Это все, что ты хотел мне сказать, Анатол?

— Все. Хорошо, что ты пришла. Ты опять придешь, правда?

Наверное, Гита устала стоять на цыпочках на узкой кромке фундамента. Ее головка снова исчезла, и в палату из больничного сада вместе с щебетанием птиц залетели ее последние слова:

— Я приду, Анатол! Только спи спокойно и ни о чем не думай. Все будет хорошо. До свиданья!

После стольких дней тоски и томительной неизвестности встреча с Гитой немного успокоила мои взвинченные нервы. То, что Гита сделала для меня в такой тяжелый момент, мог сделать только настоящий друг или любящий человек. А главное, она поверила мне, поверила в мою порядочность, хотя я ничего не мог ей рассказать. Ее вера окрылила меня, и я твердо решил поскорее подняться на ноги. Назло всем мерзавцам, желавшим моей гибели, я буду жить и бороться так же, как раньше. И если опять попаду в лапы этим извергам, они смогут убедиться, что закаленную сталь согнуть куда труднее, чем простое железо. Да, тогда я был мягким железом. Теперь я стал сталью, булатным мечом, клинком, отливающим ненавистью...

Я послушно выполнял все предписания доктора Гибета, и мое здоровье день ото дня улучшалось. Когда пришел Борис Эндруп, я мог самостоятельно сидеть в постели. Мы говорили с ним так же, как с Гитой, — через открытое окно. В нашем распоряжении было всего несколько минут, и все-таки я успел рассказать Борису самое главное. Особенно его интересовали обстоятельства моего ареста и допрос.

— Не понимаю, как это могло произойти, — недоумевал он.

— Очень просто. Подкатил на велосипеде в условленное место, в условленный час, вошел в парадное. По лестнице навстречу спускался человек с чемоданом. Я спросил, как ты велел: «Скажите, здесь живет профессор Калнынь?» — «Да, — ответил он. — Вот его чемодан. Отвезите в институт». Он ушел, а я привязал чемодан к багажнику и отправился в Заречье по указанному тобой адресу. Дорога была скользкая, чемодан тяжелый, велосипед вихлял из стороны в сторону. Но все бы сошло удачно, если бы я на мосту через Даугаву не попал в затор. Там случилась какая-то авария. Я хотел объехать трамвай, но тут, как назло, мой велосипед задела крылом пролетка извозчика. Я упал. Ремешки на багажнике лопнули. Чемодан грохнулся на панель. Оказалось, он был не заперт...

— И все рассыпалось?

— И все рассыпалось. Подбежал полицейский, меня арестовали, повезли в охранку. Оттуда через две недели перевели в тюремную больницу.

— Били?

— Смертным боем.

— Что сказал?

— Ничего.

— Ничего?

— Сказал, что чемодан за хорошие деньги предложил доставить незнакомый мужчина.

— Надо было отвечать, как мы условились.

— Я так и отвечал, но потом я забыл... Я многое потом позабыл, Борис.

К горлу подступил комок. Мне было трудно говорить.

— Успокойся, Анатол.

— Я все забыл, все...

— Сволочи, как они тебя покалечили!

— А я... больше ничего не сказал. Они спрашивали о тебе. Откуда им известна твоя фамилия?

— Что они спрашивали?

Я смотрел на руки Бориса, большие, крепкие руки, лежавшие на подоконнике, и пытался припомнить, что они спрашивали.

— Им известно, что раньше мы жили вместе.

— Об этом им мог рассказать Ган.

— Возможно. Они спрашивали, не ты ли был тот незнакомец, от которого я получил чемодан. Я, конечно, отрицал. Тогда они спросили, не к тебе ли я вез чемодан.

— В таком случае все в порядке, — с облегчением произнес Борис. — Значит, они бродят в потемках.

— Гита сказала, ты собрался уезжать.

— Если позволят.

— Куда?

— Пока рано говорить об этом.

— А скоро?

— Не знаю...

В палату вошла Земдега. Это означало, что наше время истекло. Светлые волосы Бориса золотились на солнце, словно ворох спелой пшеницы. Его широкое лицо светилось в улыбке.

— Пора, — сказала Лилия Земдега, протягивая мне градусник. — Измерьте температуру.

Борис поднял свою большую руку и тихо сказал:

— До скорой встречи, Анатол! Выздоравливай и не волнуйся. Потом подумаем, что предпринять.

Борис исчез. Сестра закрыла окно.

— Я должна прекратить эти встречи. Вам нельзя так много говорить. Вам нельзя волноваться.

Я пытался отшутиться:

— Госпожа Земдега, меня это нисколько не волнует. Как раз наоборот — успокаивает.

— Не говорите ерунды, — сердито возразила сестра. — Из-за вас у меня будут неприятности. Если об этом узнают, я потеряю работу. Как вы этого не понимаете?!

— Я все понимаю. Вы очень добры ко мне.

— Так постарайтесь отплатить мне тем же, — сказала серьезно Земдега, а вынув градусник, добавила: — Вот видите, опять температура. Вам нужен абсолютный покой.

Она дала мне таблетку, и скоро я уснул крепким сном.

Письмо Гиты так перепугало моего отца, что он тут же приехал в Ригу. Прибыв в город поздно вечером, он заночевал в моей комнате и там познакомился с хозяином квартиры Ганом. Последнее не предвещало ничего хорошего: Ган мог наплести про меня всякой чепухи. Опасения мои были не напрасны, я сразу понял это, взглянув на отца.

— Вот уж никогда не думал, что сын мой станет преступником! — начал отец, усаживаясь возле кровати.

— Ты это серьезно? — холодно спросил я.

Прежде чем ответить, отец долго подыскивал слова.

— После того, что я услышал от господина