Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Я вспомнил! Я вспомнил!

Доктор улыбнулся и погладил мой лоб.

— За что вас арестовали? Как вы попали в тюрьму?

— Простите... этого я не могу рассказать.

Помолчав немного, доктор спросил:

— Где вас так избили? У вас все тело в синяках.

— Меня били в тюрьме, — ответил я.

— Какой ужас!

— Меня засунули в мокрый мешок...

— Чтобы скрыть отеки?

— Наверное. Они засунули меня в мокрый мешок и били резиновыми дубинками. Когда мешок высох, окатили его холодной водой и продолжали бить.

— Звери!

— Что было дальше, не помню. Кажется, я потерял сознание.

— Что было дальше, мне известно. Под залог вас отпустили на свободу. Из тюремной больницы доставили ко мне. Там бы вы просто погибли. Да и здесь ваша жизнь была на волоске. Почти месяц мы вас поддерживали искусственным питанием. Теперь самое страшное позади. Теперь вам надо поправляться, укреплять свои нервы, и тогда... словом, все пойдет по-старому.

— Все пойдет по-старому? — переспросил я.

— Да, да, все по-старому. Разумеется, ваше дело не прекращено. Сначала у постели дежурил полицейский. Но я попросил... Я поручился за вас, пока вы у меня в клинике...

— Спасибо, — тихо ответил я.

Доктор продолжал:

— Как только вас выпишем, должны будете зарегистрироваться в полиции и регулярно являться ко мне на осмотр. Когда сочту вас вполне здоровым, вам предстоит встретиться с прокурором.

— И вернуться в тюрьму?

— Вероятно. Ведь вас хотят судить.

Я смотрел в потолок и думал о своем будущем. Значит, меня ждет тюрьма. И все начнется сначала...

Словно разгадав мои мрачные мысли, доктор Гибет сказал:

— Я сделаю все, что в моих силах. Я постараюсь продлить лечение. Справку о вашем выздоровлении выдам как можно позже. И все-таки когда-то я вынужден буду это сделать. Поймите мое положение и не судите слишком строго.

— Я понимаю, господин Гибет. Благодарю вас!

Доктор укрыл меня и собрался уходить, но, вспомнив что-то, остановился.

— Я обещал полиции никого не допускать к вам. О вашем здоровье ежедневно справляется госпожа Юдина. Она обрадуется, узнав, что к вам вернулось сознание.

За стеной кто-то застонал. Сестра Земдега вышла.

— Вы не могли бы ей позвонить? — спросил я.

— Госпожа Юдина просила ей не звонить. Не желает посвящать родителей. Но она заходит сюда почти каждый день. Звонил также какой-то мужчина, ваш друг.

— Борис Эндруп?

— Он не назвал себя. Был сильно озабочен вашим здоровьем.

«Конечно, это Борис», — подумал я, когда доктор Гибет, бесшумно прикрыв за собой дверь, вышел из палаты. Это он — друг детства, мой однокашник. При мысли о Борисе сердце наполнилось гордостью. Вряд ли он верил, что я выдержу до конца. Но я выдержал.

Мы росли в захолустном местечке Курземе. Отец Бориса Эндрупа был кузнецом, да и сам Борис еще подростком приноровился к тяжелому кузнечному молоту. Он рано возмужал, стал похож на отца — такой же замкнутый, грузный и неуклюжий. Уже в школе пристрастился к чтению и во мне сумел пробудить жажду знаний.

Моя жизнь была более беспечной, беззаботной. Отец был врачом волости. Я рос под нестрогим отцовским оком — мать умерла, когда я был совсем маленький. Отец баловал меня и всеми силами старался оградить от физического труда, чтобы я, не дай бог, не повредил свои руки — бесценный клад для будущего волостного лекаря. Все работы по дому выполняла служанка, а я почитывал книжки. Но чем дальше углублялся я в их таинственный мир, тем ничтожнее казалось мне будущее, уготованное отцом. Ну чего он сам достиг за всю свою жизнь? Перевязывал обрубленные топорами пальцы, врачевал проколотые гвоздями пятки, прописывал пилюли от гриппа и насморка — словом, влачил жалкую, скучную жизнь волостного лекаря, постепенно забывая то, что когда-то узнал в институте. Чтобы собрать достаточно денег на мое образование, он годами обирал пациентов, прописывая им в десять раз больше лекарств, чем следовало. За свои старания в конце каждого месяца он получал от аптекаря небольшие комиссионные. Разве могла увлечь такая перспектива? Нет, мне не хотелось идти по стопам отца. Когда мы с Борисом, окончив уездную гимназию, прибыли в Ригу, я, правда, поступил по настоянию отца на медицинский факультет, но тогда же дал себе слово, что никогда не стану преемником его жалкой карьеры. Мечты уносили меня дальше и выше. Я твердо решил посвятить себя науке и своим трудом, подобно Пастеру, спасать человечество от страшных болезней.

Борис Эндруп вопреки желанию отца, мечтавшего, чтобы он стал инженером, избрал историю и филологию.

В первые два года нашей жизни в Риге мы снимали с ним на двоих меблированную комнату. Борис все больше углублялся в литературу, философию, штудировал историю, законы общественного развития, а я занимался вирусами, препарировал трупы в анатомичке, дышал хлороформом в клинике и слушал вопли несчастных больных. Возможно, мы так и жили бы вместе, если бы не одно обстоятельство. Мой друг довольно часто и основательно расходился во взглядах на политику с нашим хозяином, обедневшим балтийским бароном Ганом. Борис в отличие от меня по натуре был резким, горячим. Он терпеть не мог бесконечного славословия барона нацистским порядкам в Германии и однажды, после очередной перепалки с хозяином, переехал в Заречье, в небольшой домик, стоявший посреди сада. И хотя нас теперь разделяла Даугава, наша дружба текла по прежнему руслу, проложенному еще в детстве.

Она продолжалась и после того, как Борис был вынужден оставить учебу и стать сварщиком трамвайных путей. Ему часто приходилось работать ночью, а днем он приходил ко мне. Так продолжалось до тех пор, пока не произошел тот случай, поставивший под угрозу все мои надежды и замыслы...

———

В дверь палаты тихо постучали. Вошла сестра Земдега с букетом роз и письмом.

— Господин Скулте, только что была Гита Юдина. Просила передать вам эти цветы, письмо и сердечный привет.

Пока сестра ставила в воду цветы, я вскрыл конверт.

— Сестрица, я могу вас попросить об одном одолжении?

— Пожалуйста.

— Позвольте поговорить с госпожой Юдиной.

— Это невозможно. К вам запрещено впускать посетителей.

— Я не прошу вас