Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Перед тем как выйти из больницы, я получил оставленный отцом конверт с деньгами. Я его даже не раскрыл, потому что Гита уже заплатила за лечение. Она встретила меня в конторе клиники.

— Я приехала на машине. Отвезу тебя домой.

Мы вышли во двор. Весна была в самом разгаре, все зеленело, цвело. Свежий воздух и солнечный свет, от которых я успел отвыкнуть, опьяняли и бодрили меня.

Я сообщил Гите, что должен зарегистрироваться в полиции, а потом, когда совсем поправлюсь, явиться к прокурору.

Это испугало ее, но она старалась не показывать вида.

— Хочешь прокатиться по городу? — спросила Гита, когда мы сели в машину. — Если бы ты знал, как прекрасны сейчас рижские парки! Все в цветах.

— Едем, милая, — сказал я. — Хоть на край света.

Гита погрозила пальцем:

— Ты забыл, что без разрешения полиции тебе нельзя выезжать даже за пределы города...

У Аркадьевского парка мы вышли из машины. У меня все еще немного кружилась голова и плохо слушались ноги. Гита взяла меня под руку.

— Был бы ты всегда таким беспомощным, — шутила Гита, — никуда бы от меня не убежал.

— А я и так не собираюсь от тебя убегать. Теперь мы всегда будем вместе.

Вдоль берега по-весеннему живой речушки Марупите мы не спеша поднялись на террасы парка — излюбленное место наших свиданий. Там всегда было мало народу, к тому же оттуда открывался чудесный вид на Старую Ригу. Мы присели на скамью.

— Здесь ты в первый раз поцеловал меня, — вспоминала Гита.

— Три года назад...

— Была осень, дорожки в желтых листьях...

— И ты дрожала от холода.

Гита рассмеялась.

— Нет, милый, я просто притворялась. И тогда ты меня обнял, чтобы согреть.

— Тогда ты была совсем худенькая. Теперь чуть-чуть пополнела и стала еще красивее.

Гита прижалась ко мне. Я почувствовал ее горячее дыхание на своей щеке.

— Какой ты хороший, Анатол! — прошептала она. — Скажи мне, милый, только скажи откровенно: ты любишь детей?

— Очень, — ответил я.

— У меня будет ребенок, Анатол...

Я обнял ее и поцеловал.

— Ты не сердишься?

— Гита, что ты говоришь!

— Я узнала от этом, еще когда тебя арестовали.

— И ничего не сказала!

— Чтобы ничем не связывать тебя... И мне кажется, Анатол, у нас будет мальчик.

— А может, девочка, — сказал я, целуя ее. — Мальчик или девочка — все равно.

— Если будет мальчик, назовем его Анатолом.

— А если девочка — Гитой.

— Мне хотелось бы мальчика. Тебе тоже?

— Конечно.

— У него, наверное, будут светлые волосы, как у тебя, и твои голубые глаза, и твой лоб. — Она погладила мой лоб и продолжала: — Когда наш мальчик вырастет большим, девчонки будут рвать его на части, а мы поможем ему выбрать самую лучшую, самую красивую, правда?

— Мы найдем ему такую же красивую, как ты. Хорошо?

Она сияла от счастья, продолжая фантазировать.

— Он будет славный, наш маленький Анатол. Он будет умным и, может быть, даже знаменитым. Вот я опять его чувствую! Милый, наклонись и послушай, только не дыши.

Я затаил дыхание и положил свою голову на колени Гите. Вокруг шумели деревья, пели птицы, я ничего не мог расслышать.

— Да, я чувствую, как бьется его сердце, — соврал я, чтобы не расстраивать Гиту. — Теперь я вспомнил, милая. Ты носишь его уже пятый месяц.

— Четыре месяца и десять дней, — поправила она. — Это случилось в ту ночь, когда я в первый раз пришла к тебе. Помнишь?

— Разве можно такое забыть, Гита?

— Тогда я первый раз не ночевала дома. На следующий день отец со мной не разговаривал, мама ругала меня. А я была так счастлива, так счастлива!

— И я был счастлив. Если бы не этот дурацкий случай...

Гита отпрянула и удивленно посмотрела на меня.

— О чем ты, Анатол?

— Об аресте.

— Об этом не думай!

— Именно теперь об этом следует думать. Ведь у нас будет ребенок. А мне придется пять или шесть лет просидеть в тюрьме. Сможешь ли ты одна его вырастить?

— У меня есть план, Анатол, — шепнула она. — Убежим!..

Гита сказала это так, словно давным-давно все было решено. Но меня такое предложение застало врасплох, я даже растерялся.

— Куда же мы убежим? И потом ты ведь не знаешь, за что меня арестовали.

— Разве я виновата? Ты сам ничего не рассказываешь, — с упреком сказала Гита. — Но я догадываюсь...

— О чем?

— Что ты не сделал ничего дурного.

— Ты права, я не сделал ничего дурного. Но боюсь, что те, кто собирается меня судить, думают иначе. Они считают, что я посягнул на существующий порядок.

У Гиты широко раскрылись глаза.

— Но что же ты такое сделал, Анатол? Неужели ты не можешь мне рассказать?

Молодая листва трепетала на ветру, и по разгоряченному лицу Гиты метались зеленоватые суетливые тени. В глазах сверкали слезы.

— Почему ты не доверяешь мне, Анатол?

Я смотрел в ее затуманенные слезами глаза и молчал. Она закрыла лицо руками и, положив голову мне на плечо, заплакала.

— Вот уж не думала, что ты такой. У меня нет от тебя никаких секретов. Ведь теперь мы всегда будем вместе...

Я гладил ее волосы и думал о том, что неправильно все скрывать от Гиты. Ведь она самый близкий мне человек. Разве не заслужила она права на мою откровенность, спасая мне жизнь? И я решил кое-что рассказать ей, конечно не называя имен товарищей и адреса, куда должен был доставить оборудование для подпольной типографии.

— Вот почему меня считают коммунистом и врагом существующих порядков, — закончил я свой рассказ. — Мне дадут по крайней мере пять или шесть лет каторги.

Гита утирала мокрые щеки.

— А ты в самом деле коммунист, Анатол?

— Да нет же! — успокоил