Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Ой, да что там о расходниках говорить, сейчас у нас медиков и тех не хватает. Часть наших специалистов сейчас на фронте. А замену найти не так-то просто.

Светлана говорила о грустном, а Витек завороженно слушал и с упоением впитывал ее голос, наслаждался движением губ, ямочками на щеках, выбивающимися из-под медицинской шапочки прядями темно-русых волос.

– Ну, вот, перевязала, – удовлетворенно сказала Светлана и перехватила его взгляд: – Ты чего на меня так смотришь?

– Как? – растерялся Витек.

– Как-то особенно. Словно любуешься. – Светлана придвинула стул вплотную к коляске.

Витек совсем стушевался.

– Я, наверное, тебе нравлюсь, – игриво предположила Светлана. – Ну, скажи, нравлюсь?

– Очень! – воскликнул Витек. – Ты лучше всех!

Не ожидавшая такого эмоционального взрыва, медсестра отпрянула. Игривая улыбка сошла с лица. А Сенчуков, устыдившись своего порыва, опустил голову. Светлана легонько взъерошила его волосы и сказала:

– Ты тоже хороший мальчик, симпатичный, хоть и… Ладно, – поднялась Светлана, – с твоей перевязкой на сегодня разобрались. А за комплимент спасибо!

Витек хотел сказать, что это не комплимент, что он действительно так считает и в этом уверен, но не решился.

Любимцева выглянула из перевязочной, кого-то позвала. Появился на ее зов Чумичев.

– Женя, отвези, пожалуйста, Витька́ в палату, пока я очередника перевязываю!

– Слушаюсь и повинуюсь! – пристукнул костылем о пол Чумичев и, круто развернув коляску Сенчукова, чуть ли не бегом поспешил из кабинета.

– Пассажира на ходу не вырони, лихач! – смеясь, крикнула вслед медсестра.

Был, впрочем, у треклятой перевязочной лично для Сенчукова и один большой плюс: здесь он без особых помех мог разговаривать со Светланой. Раненые без приглашения медсестры в кабинет не совались, из медперсонала сюда лишний раз тоже не заглядывали. А поскольку на перевязки Сенчукова уходило больше времени, чем на других раненых, то и разговоры длились дольше. При этом, наблюдая, как четко и сноровисто делает Светлана свою работу, как ровно и красиво, слой за слоем, ложатся на культи бинты, Витек наглядно убеждался, что одно другому ей не помеха, а сам их диалог как бы даже и помогал ей делать свое дело. Так что, страшась, как и другие раненые, болезненного процесса перевязок, Сенчуков, тем не менее, с нетерпением ждал каждой новой в смену Светланы. И когда оказывался в перевязочной, был счастлив.

О чем только ни говорили они в той «камере пыток»! Но чаще всего, конечно, о самих себе, своей жизни. Говорила все больше Светлана. Она вообще была девушкой словоохотливой и раскованной. А тут, словно долго копила в себе и теперь спешила выговориться. Благо, собеседником Сенчуков оказался чутким и благодарным. Он с упоением внимал Светлане, и ей было легко с ним откровенничать.

На одной из первых перевязок Светлана попросила Сенчукова:

– Витек, хоть немного расскажи о себе. А то ведь я, кроме того, что в карточке записано, ничего о тебе не знаю.

– А что рассказывать-то?

– Ну, была же у тебя какая-то жизнь до того, как трагедия произошла?

– Была, конечно, только ничего особо интересного в ней не происходило. Обычная жизнь, как, наверное, в любом шахтерском городке. Родители всю дорогу на шахте. Отец горноспасателем, пока воевать не ушел, работал, мама – экономистом. Бабушка, когда моложе была и здоровее, тоже к шахте отношение имела. Да почти весь поселок наш с шахтой связан. За исключением разве что детсадовцев да школьников. А после школы большинство все равно шли на шахту работать. Некоторые, даже не доучившись. У нас там целыми семьями уголь добывают. Как это называется?.. А – трудовые династии! Вот…

– Я так понимаю, и тебя ждала та же участь – династию продолжать.

– Наверное. Только не очень-то мне в шахту хотелось.

– А куда?

– Да я и сам не знаю. Куда-нибудь в большой город. Хотя бы в Ростов-на Дону. Из крупных городов он к нам ближе всех.

– Огни большого города… – засмеялась медсестра. – Фильм такой был с Чарли Чаплином.

– Ага, в нашем ДК однажды показывали. Я смотрел. И тоже мечтал среди этих огней оказаться. А то у нас в городке, прикинь, тоска зеленая, скука смертная. Как в деревне, все друг друга знают, а многие – родня. Пойти некуда, кроме ДК. Жизнь большую только по телеку и видел. И то отец говорил, что там придуманная жизнь, не настоящая.

– Ах, Витек, как это мне знакомо! – вздохнула Светлана. – Моя жизнь тоже была не краше. Сама я костромская. Родилась и выросла в селе Лебедишино. Сейчас его нет, а раньше там совхоз был. На нем вся жизнь нашего села держалась. Но в начале двухтысячных он стал разваливаться и в конце концов исчез. За ним вскоре и Лебедишино загнулось. Закрыли медпункт, потом клуб, школу… Но я к этому времени успела девять классов окончить. Деревня наша уже совсем захирела, ловить там было нечего, и я поехала в Кострому, в медицинский колледж поступать.

– Почему в медицинский?

– Подружка сблатовала. Она на год раньше меня со школой рассталась и в колледже училась. Ей нравилось, и меня переманила. Правда, еще одна важная для меня причина имелась: колледж хорошей общагой располагал. А у меня с домом моим как раз большой напряг был. Как можно быстрей свалить хотелось, и насовсем, чтобы ни мать, ни отчима больше не видеть.

– А что так?

– Да… – Светлана, нахмурившись, замолкла, нервно прикусила нижнюю губу, что-то прокручивая в голове. Потом отчаянно махнула рукой, словно сбрасывая с себя тяжкий груз: – Откровенность за откровенность. Никому до сих пор не говорила. Тебе, Витек, повезло, в хорошей семье вырос, не то что я. Отца не помню – умер, когда я еще совсем маленькой была. Мать еще два раза замуж выходила. И оба неудачно. Первый мой отчим на крупной краже попался, в строгую колонию загремел. Второй – алкаш жуткий, да еще и дебошир, когда напьется. Сколько раз я от него убегала, пряталась! А однажды… Однажды пьяный отчим взял меня среди ночи сонную.

– Как взял?

– Как, как… Насильно. Когда проснулась и поняла, что со мной делают, было уже поздно. Да и вырваться не могла. Здоровый бугай. А потом еще и пригрозил убить, если кому скажу. В ту ночь он меня девственности лишил. И больно, и стыдно, но и страшно. Это сейчас я бы ему глаза повыдрала, а то и кастрировала, а тогда мне, девчонке, всего пятнадцать было.

– А мать?

– Она, уже пьяная в дребезину, спала,