Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Да я не про это, – поморщился Витек, – я про замуж.

– Нет, Витек, замуж больше не выходила.

– Такая красивая, хорошая и одна!..

– Во-первых, я хорошая, когда сплю зубами к стенке. А во-вторых, чтобы одинокой не быть, надо найти, с кем жизнь связать. А у меня на роль мужа никто не находился.

– Да мало ли у нас, в госпитале, хотя бы, замечательных мужиков!

– Ампутированных? – хмыкнула медсестра.

– А они что, не люди?

– Люди, конечно, – поспешила поправиться Любимцева. – Но большинство их либо уже заняты, либо… В общем, не мое это.

– Тогда за кого-нибудь из врачей выходи, – не отставал Сенчуков. – Сергей Александрович, вон, холостой.

– Смешной ты, Витек. Это ж тебе не магазин: выбрал, кто нравится, – заверните, пожалуйста! В жизни обе стороны выбирают. И не всегда этот выбор обоюдный. Как в песне: «Мы выбираем, нас выбирают. Как это часто не совпадает…» А за Сережу я бы пошла. Только он не зовет. К другой, наверное, сердце лежит. Да и не ровня я ему…

Однако, слава богу, были в госпитале процедуры, к которым хотелось возвращаться снова и снова и которые доставляли только удовольствие и наслаждение.

Раз в неделю «тяжелым» неходячим пациентам полагался «банный день». Обычно в календарные выходные, когда не было врачебных обходов.

Приходила в палату медсестра с перекинутым через плечо махровым полотенцем, сменой свежего нательного белья, перемещала Витька́ с койки на каталку и со словами «погнали в баньку» везла в специальный душ для «тяжелых» ампутированных.

Встречала их пожилая санитарка с обязанностями банщицы Александра Афанасьевна, к которой по имени-отчеству никто не обращался, зовя либо Афанасьевна, либо баба Шура. Огрузневшая, с широким плоским лицом и грубоватым голосом, она вместе с тем была расторопна, сноровиста, ловко орудовала мочалкой, каким-то особым чутьем угадывая, где можно потереть пожестче, а где, щадя рубцы заживающих ран, пройтись мочалкой легонько, чтобы не причинить боль.

Медсестра помогала ей раздеть раненого догола, оставляя нетронутыми лишь перевязанные культи, которые нельзя было мочить, и перенести его из коляски на тяжелый высокий стул с высокой спинкой со страховочным ремнем, как в автомобиле.

Медсестра уходила на определенное время по своим делам, а сам процесс мытья полностью переходил в руки банщицы. Взяв в руку лейку душа на гибком шланге, она включала воду и, придерживая Витька́ свободной рукой, чтоб не сползал со стула, осторожно поливала его и намыленной мочалкой водила по его телу, приговаривая:

– Давай под шейкой помоем… Спинку потрем… А теперь пашки и промежности, чтоб не прели…

Витька́ купали, как беспомощного, еще не научившегося делать что-то самостоятельно, малыша. Да он, по сути, в нынешнем своем состоянии таким и был. Ведь даже раздеться и одеться сам толком не мог. Поход в туалет без посторонней помощи тоже был большой проблемой. Да и мыла его не какая-то молодуха, которой Сенчуков, безусловно, застеснялся бы и чувствовал себя крайне неловко, а баба Шура – женщина в немалых уже годах.

Витек млел под ее журчащий голосок, и мнилось ему, что это собственная бабушка купает его, совсем малюсенького, в глубокой оцинкованной ванне, стоящей посреди их кухни на двух крепко сколоченных отцом табуретах. Отчего испытывал он настоящее блаженство.

После окончания мытья, как только того и ждала за дверью, появлялась медсестра и вместе с банщицей одевала подопечного. Потом занималась культями, освобождая их от старой перевязки, накладывая новые бинты. И наконец, везла обратно в палату.

Витек быстро привык к бабе Шуре. У них сложились хорошие, почти семейные отношения. Иногда Витьку даже казалось, что он ее внук. Хотя родной внук бабы Шуры в составе десантного подразделения находился сейчас где-то под Харьковом и иногда звонил бабушке из зоны боевых действий.

Однажды Витек спросил бабу Шуру, а что, если внук ее в их госпитале окажется – раненый и даже, быть может, без руки или ноги.

– Да не приведи Господь! – испуганно всплеснула она руками. – У меня ж сердце порвется!

Из разговоров с бабой Шурой Сенчуков знал, что родители внука – ее дочь с мужем – лет пять назад погибли в автокатастрофе, и с тех пор его воспитывала бабушка, которая в нем души не чаяла. От своего бестактного, как ему показалось, вопроса Сенчукову стало неловко; он пожалел, что спросил, и приготовился извиняться, но лицо бабы Шуры неожиданно озарилось просветленной улыбкой, и она сказала с затаенным вздохом:

– А и хорошо, если у нас окажется, в родные руки попадет. А родное быстрее заживляет, гораздо быстрее!

В госпитале все дни, в принципе, похожи, как близнецы. Перевязки, процедуры, общение с врачами и другие больничные дела отнимали немало времени. Но и оставалось его в достатке. Им тоже надо было как-то распорядиться. У каждого пациента были свои способы свободного времяпровождения. Кто-то продолжал сражаться, но уже на шахматной доске, в азартных доминошных схватках или таких народных играх, где нужен только листочек бумаги да карандаш, как «морской бой», «крестики-нолики», «угадай слово». Азартные игры были запрещены, но и в карты втихаря играли. Человека с книжкой в руках в госпитале тоже можно было увидеть нередко. А еще хорошо убивали время смартфоны и телевизор. И все-таки самым популярным времяпровождением у пациентов госпиталя оставалось живое общение с жаркими разговорами.

Разговоры эти можно было услышать в палатах, больничных коридорах, холлах, на уличных прогулках, в курилках, других местах общего пользования. На темы самые разные, но связанные прежде всего с войной. Ничего удивительного, у кого что болит… А в госпитале войной болели все, и раненые, и персонал. До нее, если мерить километрами, было отсюда далеко, но дух ее, обдавая жаром, витал рядом, присутствовал во всех больничных помещениях. И этот, подмосковный, и остальные госпитали, как это было всегда, оставались и сейчас, по сути, окровавленной изнанкой войны.

Разговорами о войне обычно начинался в госпитале каждый новый день, ими же, как правило, и заканчивался. И хотя чуть ли не аксиомой считается, что вернувшиеся с войны солдаты не любят распространяться о фронтовых буднях, здесь, в госпитале, это не находило подтверждения. Наоборот, вспоминали, как жили «за лентой», очень даже охотно. Возможно, потому, что делали это в своей бойцовской среде и делились впечатлениями не с посторонними, далекими от специфической военной атмосферы людьми, а с такими же, только из других частей, пацанами и братанами, которые понимали с полуслова.

Сенчуков очень любил эти разговоры, жадно внимал им, впитывал.