Кавказ. Выпуск XXX. Кавказский этикет - Адам Гутов

Прослышав об этом, женщины пришли к его жене и стали судить-рядить, какой у нее муж трусливый. Жена в свою очередь упрекнула мужа тем, что он не дал наглецу сдачи.

— Подумай сама, — ответил Жабаги. — От его удара я не умер, но если бы ответил, то один из нас обязательно бы убил другого.

Некоторое время спустя тот же наглец затеял драку на свадьбе, его так поколотили, что он расстался с жизнью.

Услышав об том, Жабаги сказал: «…Его убила та плеть, которой он ударил меня».

Случилось однажды так, что Кабарда осталась без верховного князя — ни одной подходящей кандидатуры на такой высокий титул не было. Сколько ни искали, сколько ни судили-рядили, а достойного человека из удельных князей подыскать не могли. И тут на Хасе кто-то заметил, что мудрее и достойнее, чем Жабаги Казаноко, им не найти, и хотя он не ровня чистокровным князьям, пусть он станет править в Кабарде. Кто-то поддержал, кто-то засомневался. Но поскольку положение казалось безвыходным, все же обратились к самому Жабаги. Мудрец долго не соглашался, но после многих уговоров заявил, что готов согласиться с решением общества, но при одном условии.

А условие было такое: в одной конюшне привязать рядом одного чистокровного кабардинского аргамака и беспородного мужицкого мерина и содержать их в абсолютно одинаковых условиях до определенного времени.

Так и сделали. Когда вышел назначенный срок, депутаты от Хасы явились к Жабаги Казаноко и сообщили:

— Жабаги, мы выполнили твое условие, теперь скажи, что нам дальше делать.

Мудрец пришел к той конюшне и велел вывести обоих коней, разнуздать их и отпустить на свободу. Ничего не понимая, все же люди вывели застоявшихся и откормленных коней, сняли с них уздечки и пустили восвояси.

Чистопородный аргамак, оказавшись свободным, резво поскакал в поле, погарцевал, хорошо размялся, вдоволь набегался и, уставший, весь в поту, возвратился в свое стойло. А беспородный мерин, опьяненный отличным содержанием и сытостью, как только почувствовал дикую волю, понесся с налитыми кровью глазами, не разбирая дороги. Преисполненный дурной силой и свободой, он не смотрел себе под ноги, а ноги занесли его на какую-то кручу, с которой он тут же сорвался и разбился насмерть.

— Вот так, — сказал Жабаги, — человек чистой княжеской крови подобен тому аргамаку. Он по рождению умеет владеть собой, и тот, кто пойдет за ним, может на него положиться. А я, пусть и кажусь достойным, пока я на своем месте, но не имею никакого представления о том, как править целым краем. Не имел такого навыка ни мой отец, ни его отец тоже. Поэтому никто не может предвидеть, каким я буду, оказавшись не в своем привычном положении. Быть может, я от такой власти потеряю голову, вот так же сорвусь с какой-нибудь кручи и не только сам разобьюсь, но уведу за собой всех, кто, полагаясь на меня, идет следом. А теперь сами решайте, как поступить.

Посовещались кабардинцы, поняли, что Жабаги Казаноко прав, и решили все же поискать кандидатуру из среды потомственных князей.

Конечно, наследственность по крови не последнее обстоятельство, но есть еще личные способности, представления о чести и собственном достоинстве, есть полученное человеком воспитание. И многие беды случаются тогда, когда в нашем обществе до кормила власти прорывается человек, не готовый к такой миссии, не усвоивший традиционных понятий о чести, достоинстве и ответственности за дело и за судьбы общества [1].

Однажды в сырую ветреную погоду Жабаги ехал со спутником по какому-то важному делу. Сильный ветер и мокрый снег не унимались, и спутник мудреца пожаловался на неприятную погоду. Жабаги на это ничего не ответил. Через некоторое время спутник вновь громко пожаловался на погоду. И опять Жабаги промолчал.

Когда тот в третий раз воскликнул: «Какая же в эту ночь неприятная погода!», Жабаги взъехал на встречный курган, на вершине которого ветер дул еще свирепее, спешился, отпустил коня, а сам небрежным жестом постелил свою бурку, затем улегся на ней, завел руку за голову и так пролежал до утра, будто греясь на солнышке. И ни один мускул на его лице не дрогнул от снега и холода. Его спутник вынужден был находиться около него и ждать. Наутро, собираясь продолжать путь, мудрец сказал своему незадачливому спутнику:

— Если ты не можешь ничего изменить, найди в себе силы и мужество переносить это с достоинством и никогда не жалуйся попусту.

Однажды случилось так, что Жабаги достиг какого-то селения сильно уставшим и, не долго думая, завернул в первый попавшийся двор, где увидел добротный хачеш (домик, специально предназначенный для гостей; туда мог войти любой путник, и хозяева были обязаны радушно принять его, кто бы он ни был). Мужчин дома не было, но, как и полагается, хозяйка самолично приветствовала его, войдя в комнату с накрытым столиком в руках.

Казаноко ответил на приветствие, отведал принесенной еды и согласно ритуалу поблагодарил хозяйку, заодно пожелав добра и благополучия всему дому. Хозяйка, ни слова не сказав, забрала столик и удалилась.

Жабаги не стал в тот день уезжать, и за ужином повторилось то же самое: гость поел, поблагодарил, произнес соответствующее благопожелание, а хозяйка без слов унесла столик. Таким же образом прошел и следующий день. Хозяйку уже стало раздражать, что какой-то бродяга-старик обосновался в их хачеше и не собирается покидать его. И если вначале она собирала на стол всё лучшее из съестного, то к исходу третьего дня она с пренебрежением поставила на столик чашку калмыцкого чаю без молока (такой чай пьют только бедняки) положила кусок черствого чурека, вручила соседской девчушке и сказала ей:

— У нас в хачеше засиделся какой-то старичок, отнеси ему это.

Девочка выполнила поручение, вежливо дождалась, пока гость поест, подала ему воду для омовения, полотенце. А когда старик промолвил положенные по этикету слова благодарности за угощение с благопожеланием, она скромно сказала:

— Да будет во благо тебе, добрый тхамада!

Это примерно соответствует русскому «На здоровье!» и означает, что угощение было подано от души. Услышав эти слова, Жабаги Казаноко поднялся, обнял девочку и произнес:

— Да будет счастливой и долгой твоя жизнь! Вот уже третий день я сижу здесь, оставив свои большие и малые дела, только чтобы услышать эти слова. Как бы я мог покинуть этот дом,