Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

наиболее разрекламированным премиям. Я даю столько-то баллов за имена — по разработанной мною лично шкале. Если в раздачу премий, мистер Дворкиц, вторгается социальный элемент — то, что можно назвать элементом соблазнительным, коммерческие факторы, прямо говоря, — то в отборы «Книги месяца» это вторгается тем более. Через наемных рецензентов, через корпоративный дух авторов. Естественно, следовало ожидать, что Шрёдерер, например, запустит туда свои пальцы. И если один книжный клуб не делает того, что ему нужно, он всегда может основать другой.

— Вот тут, — сказал мистер Дворкиц, — и вступают в игру университеты. Они-то, по крайней мере…

— Вступили бы, — поправил его Клят, — если бы мы могли исключить политические, общественные, финансовые соображения… Но как их исключить? Даже с академическим престижем в наше время можно переусердствовать, мистер Дворкиц. Он может даже навредить. Вот взять хотя бы доктора Николаса Мюррея Батлера. Этого человека из фонда Карнеги. Настоящий самородок. Был бы великолепен — если б в нем хоть кто-то мог углядеть живого человека из плоти и крови! У него грандиозный ум. Но он покрыт коркой навязанных ему почестей и наград, все — из самых почтенных Источников; он, можно сказать, инкрустирован ими по всему телу, мистер Дворкиц. Никто не может быть таким ученым, мудрым и умным, каким доктор Николас Мюррей Батлер признан практически всеми университетами мира. Это чересчур. За сиянием не видно святого. Он перестает быть человеком, мистер Дворкиц, — он становится ручейником[38] в коконе из регалий. Он Жемчужный Король Академического Мира. И тем не менее…

Мистер Клят замолк, мысленно подбирая примеры.

— Воспринимается ли он вровень с Дэвидом Гербертом Лоуренсом — или с Гретой Гарбо — или с Эйнштейном — или с полковником Линдбергом — в мире Искусства, Мысли и Достижений?

У мистера Дворкица не нашлось готового ответа.

§ 2

— Но вот эта папка, — сказал мистер Клят, ударив по ней рукой с особой силой, чтобы подчеркнуть значимость слова «эта», — эта папка — всего лишь одна. Давайте-ка попробую я составить обзор того, что считаю вашей Предопределенной Карьерой, мистер Дворкиц. Давайте попробуем обозреть это дело как Нечто Целое.

Он швырнул папку на стол — словно она ему вдруг разонравилась.

— Вдумайтесь, — отчеканил он и на время оставил мистера Дворкица в подвешенном состоянии. Затем выдал — с огромной напряженностью: — Во-первых: Личность!

— Именно о личности, — сказал мистер Дворкиц, — вернее, об утверждении личности я и думал, когда сочинял свое объявление. Меня не беспокоило, что меня не замечают, но я понял: мой образ могут исказить и неверно истолковать. Это и заставило меня задуматься. Личность нужно транслировать.

— У нас разные манеры, разные дарования, — сказал мистер Клят. — Но мыслим мы одинаково. Вместе, как команда, мы прямо-таки обречены на успех!

(Это казалось ужасающе правдивым утверждением.)

Следующий жест мистера Клята едва не заставил мистера Дворкица подпрыгнуть. Он сделал три широких, театральных шага через комнату, полуобойдя мистера Дворкица — passant guardant[39], как говорят геральдисты, — и левой рукой выписывая змеистые жесты.

— Мистер Дворкиц, — сказал он. — Вас никогда по-настоящему не фотографировали. Никогда. Ракурс не раскрыт. То, что я видел — что выпускают ваши издатели, — больше похоже на фото для какого-нибудь удостоверения, чем на портрет. Я называю подход «статистика лица». Опознавательные приметы. Некие схемы узнаваемости, что неизменно работают на вас. — Он приблизился к мистеру Дворкицу, держа голову слегка набок, словно и сам собирался снимать; очертил мистера Дворкица рукой, отступил на шаг-другой, заняв более выгодную позицию наблюдателя. — Одни только голова да плечи автора — ну или там политика, или любой публичной фигуры — для всех сугубо практических целей публичности ровно ничего не значат. Автора всегда нужно показывать в атмосфере, в окружении. В процессе какого-то действия. Публике же именно это подавай — автор в естественной среде обитания. Ваши прежние фотографии… — Клят выдержал паузу и брезгливо потряс рукой. — Это просто чучело автора. Трофей для клубной столовой. Голова автора, застреленного мистером Шрёдерером в тысяча девятьсот тридцатом году. Официоз, а не реклама — не реклама ни в каком смысле этого слова. Голова без тела, бескровная, опустошенная, лишенная всякой реальности. Ничегошеньки в этот мир не транслирующая! А теперь позвольте изложить мою мысль, — продолжал мистер Клят, хотя мистер Дворкиц ничуть ему не препятствовал. — Я вижу вас… — Мистер Клят возвел очи к небу и заговорил на манер человека, захваченного видениями. — Так, я вижу вас… Позвольте мне употребить слово — ключевое слово, мистер Дворкиц. О вас. Одно качество. И это слово… доброжелательный!..

Он осадил мистера Дворкица протянутой рукой, прося не перебивать, пока видение не оставило его.

— Позвольте мне выразиться совершенно ясно. Доброжелательный. Вы легко могли бы быть очень доброжелательным, мистер Дворкиц. Мне всегда казалось, что Il Re Galantuomo[40] — привлекательнейший титул. Il Scrittore — нет! — Lo Scrittore Galantuomo[41]. Человек чуть-чуть отстраненный — да, отстраненный душой, но не слишком отстраненный. Улыбающийся, но, конечно, никогда не гогочущий, дружелюбный, уверенный в себе, добрый. Способный на огромную серьезность — но несущий ее так легко, небрежно! Определенно способный на… приключения. И, естественно, он будет транслироваться всем в непринужденном виде — в движении, в действии, — застигнутым врасплох! Человеку этому, по большому счету, наплевать на публику. Никакой стойки «смирно» перед фотокамерой. Боже упаси, только не это. В собрании восхитительных людей — хороших, известных людей или прекрасных собой. С улыбкой отпускающий остроту… Ну, вы меня понимаете, мистер Дворкиц?

— Думаю, вы тут изложили практически всю философию публичности.

— Превосходно! — одобрил ответ мистер Клят. — Тогда люди не будут вопрошать, на вас глядя: «Что это за парикмахерский манекен? Он что, сбежал из музея восковых фигур?» — нет, они скажут: «Что происходит? Кто это? Ну конечно же, это мистер Дворкиц! Какой прелестный сад! Кто эта дама? Что он ей говорит?»

— Это, пожалуй, трудновато устроить, — задумчиво произнес мистер Дворкиц.

— Не так трудно, как вы полагаете. Я фотограф. Я даже был газетным фотографом. Я даже работал на железнодорожных вокзалах и на пароходах. Во времена невзгод. Сообщите мне о своих друзьях. Сообщите мне о какой-нибудь приятной светской группе. Я появлюсь — как бы от местной газеты… Расходы и аренда камеры — сущие пустяки. Это просто! — И мистер Клят просиял ободряющей улыбкой.

Мистер Дворкиц подошел к окну и выглянул наружу. Насколько можно доверить свои сокровенные амбиции этому тревожному и энергичному, нелепому, но необыкновенно умному человеку? Впрочем, очевидно, что без него никак не достичь желаемого. Кого взять «в фон»? Можно почаще, понастойчивее появляться в кадре