Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Как ни странно, мистера Дворкица это ничуть не коробило. Ему это даже нравилось. Это создавало между ними пропасть, чуть смягчало неприятное чувство близости, родства, искаженной пародии на интимность, — будто к самому носу Дворкица поднесли чуть кривоватое зеркало и стали нескромно указывать на присущие ему недостатки. Если человек ест так же, как ешь ты сам, — вы с ним одной крови. Но человек, привыкший управляться с едой на манер экскаватора, — всего лишь инструмент. Клят как инструмент, осознавал мистер Дворкиц, был гораздо сноснее.

Деловые люди вокруг были поглощены собственными заботами. Никто, казалось, не смотрел и не слушал, и это, по мнению мистера Дворкица, было к лучшему. Ибо теперь мистер Клят снова рассуждал о более широких аспектах мировой репутации и возвращался к теме — весьма неделикатной теме — Нобелевской премии. Он говорил об этом так, словно был тренером будущего чемпиона мира. В своих фантазиях он вынуждал Дворкица мчать через весь континент спринтом.

— Мы должны путешествовать, — сказал мистер Клят. — Вам нужно заявить о себе в странах Балтии и Восточной Европы. Вам понравится Скандинавия.

Он задумался. Улыбнулся каким-то воспоминаниям.

— Вы, собственно говоря, хорошо переносите алкоголь?

Мистер Дворкиц взвесил свои возможности.

— В какой-то мере — да, — решил он. — В нормальных пределах.

— Мне вот, например, выпивка язык развязывает, — доверительно поделился мистер Клят. — Так что в этом вопросе мне нужно быть поосторожнее. Как-то раз напился в Бергене, — задумчиво произнес мистер Клят, припоминая. — Дело было в воскресенье. Бывали вы в Бергене в воскресенье? На этом фоне день божий в Шотландии покажется сущим карнавалом. Шел дождь. Видели вы, как идет дождь в Бергене? А на площади проходила грандиозная демонстрация трезвенников. Совершенно ни к селу ни к городу. Мокрые транспаранты. Мокрые зонты. Мокрые женщины в мокрых макинтошах. И даже оркестр звучал мокро. Не работал ни один кинотеатр. Мне пришлось напиться. Добыть выпивку было непросто, но я ее добыл.

— И это сломило вашу обычную… неразговорчивость? — улыбнулся мистер Дворкиц.

— Я вышел на ту площадь. Попытался высказать им все, что о них думаю. Говорил на норвежском. Я никогда особенно не силен был в норвежском. Ну, в общем, без умысла наболтал уйму всяких непристойностей. Меня схватила полиция… Эх, молодо-зелено!

Тут мистер Клят резко перешел к обсуждению других двигателей литературной известности — академий в особенности.

— Сомневаюсь, нужны ли нам вообще эти академии, — сказал мистер Дворкиц. — По крайней мере, в англоговорящих странах. Британская академия вызовет специфические недобрые чувства у американских литературных кругов, вряд ли хорошие.

— В этом есть доля правды, — сказал мистер Клят. — Они будут кукситься. Определенно будут. Мистер Дворкиц, хотя академическая среда не сравнится с той же Олимпиадой по части травматизма, все же нельзя совсем списывать ее со счетов. Даже если вам не нужно внимание этой среды, потребность может возникнуть. И если возникнет — вы должны откликнуться. Сама по себе это не слава. Не ожидайте, что публика будет в восторге от «буханки» из сорока литераторов. В таком количестве это уже не отдельные личности, это развлекательная труппа. Но если вас в этой труппе не окажется, это могут заметить. Те же американцы. Они ничего не скажут, если вы будете присутствовать, но если вас там не будет, они могут решить, что с вами что-то основательно не так. Они привыкли к брендированному товару. Игнорировать академии, мистер Дворкиц, нельзя по одной простой причине: вы не можете позволить, чтобы они игнорировали вас. Нужно утвердить свое призвание и свое избрание. Идея Имперских Академий не мертва, ее просто временно заморозили. В любой момент ее могут возродить, чтобы укрепить достоинство Короны — ну, знаете, все эти идеи о Правлении Разума и прочее… Диву даюсь, что Рэмси Макдональд[42] никогда не пытался. Ему же так хотелось сделаться главным авторитетом в литературе, диктовать всем, что и как писать. Установление подобных стандартов вызвало бы полный восторг у многих власть имущих. Канадская академия с Президентом. Южноафриканская академия с Президентом. И еще одна — в Австралии, и в Новой Зеландии… Дублинская академия… и далее по списку. Величайшая — разумеется, в Лондоне! Так что да, вам никак нельзя оставаться в стороне. И нельзя опоздать к их столу. Вы должны быть там — на своем месте. А вся эта суматоха в литературных кружках, движение слухов, брожение репутаций, сбор урожая критики — уверяю вас, это самая очаровательная часть. Особенно сплетни. Там такая небыль подчас творится! О да… особенно — сплетни, — повторил с нажимом мистер Клят, покрутив пальцами перед лицом странным жестом гипнотизера.

Далее его вниманием завладели сугубо метафизические дисциплины:

— Одна из величайших идей нашего времени — Относительность!

— Мы же не собираемся на Парнас через Четвертое измерение? — воскликнул мистер Дворкиц.

— Мы идем прямо на Парнас. Но тем не менее — тем не менее — есть Относительность!

Мистер Клят наклонился через стол.

— Не существует такой вещи, мистер Дворкиц, как абсолютная значимость. Так что любой ваш прогресс относителен. Вы хотите выдающегося положения. Если вас окружают другие люди — если вокруг вас толпятся другие, — как вы можете выделиться?

— Я вас не совсем понимаю, — сказал мистер Дворкиц.

— Ну же! «Хоть видел пред собой веками Природу с красными клыками и обагрявшую их кровь?»[43]

— Вы что, хотите, чтобы я съел других писателей?

— Нет, — изрек мистер Клят, явно посовещавшись сам с собой какое-то время, прежде чем ответить. — Эту услугу вам окажу я — и вам ничего не придется делать. Возможно, для вас наилучшая тактика — уж извините — держаться подальше. Но нужно следить за тем, чтобы чьи-то репутации не вымахали выше вашей. Фальшивые репутации, взметнувшиеся за одну ночь, без крепкой основы, этакие зловредные грибы — о, они могут перехватить ветер, раздувающий паруса нашей с вами основательной, продуманной славы… Нельзя это игнорировать.

— Я самый неконкурентный, самый независтливый из людей.

— Именно! Превосходно! Это ваш образ. Беззаботный. Доброжелательный. Да. Тем не менее, когда видишь других людей, зловещие фигуры, незаконных конкурентов… Например, этого странного человека из ниоткуда, недавно вымахавшего на горизонте, этого пустозвона Пестрикса.

— Он кажется мне человеком совершенно безвредным.

— Я упоминаю его только как типаж — и потому, что случайно знаю о нем кое-что.

— Я не хочу ничего знать о частной жизни этого человека — или чьей-либо еще.

— Ох. Превосходно. Как я и желал. Такого рода вещи… подковерные… вы разумно их игнорируете. — Мистер Клят принял заговорщический вид, подался вплотную к своему нанимателю и задышал ему прямо в лицо: — Но я-то за