Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

Обладая непоколебимой уверенностью в незыблемости своей жизненной позиции, он, возможно, не мог сформулировать ее логически, но ощущал ее интуитивно. А такое мистическое знание, как показывает практика, обеспечивает гораздо более прочное ограждение от сомнений.

И теперь, найдя свое «я» и свою сущностную функцию, победив и разогнав то давно засевшее в нем сомнение, девятилетнее сомнение в своем фундаментальном «я», заверив себя, что в глубине души он не практически пуст и завистлив, но мистически полон, — он мог с твердым и уверенным умом заняться проблемой подачи себя публике.

Было признано, что до сих пор он исполнял свой итуриэлевский долг спустя рукава. В надлежащее время Итуриэль должен выходить повелительно, а не прятаться вечно в кустах. Он слишком долго держал дистанцию; навлек на себя подозрение, что он — Высшее Существо, надменное, самоценное, высокопарно-благородное, этакий педант. Нужно было придать этой фигуре тепло и цвет, покуда еще не поздно. Нужно было стать Личностью.

Тот первомайский день в Кэнеме — не катастрофа, но спасительный толчок. Одна из фотографий — он осознал — оказалась не такой уж плохой. Она задала мотив всему тому, что ему предстояло сделать.

Нужно было дать понять, что он не высокомерный и презрительный, а веселый и сочувствующий — а именно таким он, по собственному убеждению, и был взаправду. Ему нужно научиться улыбаться непринужденно, смеяться вслух, подмешивать свою иронию в самую гущу вещей.

Роуленд Дворкиц: фаза номер два.

Как бы то ни было, за последнее десятилетие он очень глубоко изменился. В этом он не мог свободно признаться даже самому себе… но в юности он был страшно робким! Вот поэтому-то он и развил определенную агрессивную энергию в своем письме. Известное дело, за письменным столом всякая голь храбра. Лист бумаги — твой верный сторонник, а чернила в авторучке, как бы они ни засыхали и ни кляксили, никогда не бледнеют.

Но успех придал ему чуть больше смелости в общении с людьми — да и женитьба свое дело сделала, нечего спорить. Хотя Брун и ставила его в тупик, было совершенно ясно, что она его любит. Его внешность и манера держаться улучшились при ее одобрении. Он стал довольно много говорить за ленчами и обедами — особенно когда Брунгильда была вне пределов слышимости. Он обнаружил, что не все женщины смотрят на него глазами этаких ласковых скептиков. Было ясно, что его вполне понимают — небрежно, легковесно, но все-таки неоспоримо — такие дамы, как леди Пламин и леди Цитерея. Они не разжевывали подозрительно его остроты, а заглатывали их целиком.

В нем все сильнее развивалось беспорядочное влечение к женщинам. Он был из тех мужчин, что скорее заговорят с любой женщиной (не абсолютно тучной, не безобразной и не дряхлой, разумеется), чем с любым мужчиной. Женщины, как ни крути, отзывчивее.

Случилось несколько маленьких происшествий. Однажды в воскресенье вечером в Эмптон-лодж, когда он сбегал по лестнице, ему навстречу попалась высокая, чрезвычайно красивая горничная, посмотревшая на него, как ему показалось, слишком уж пристально. На площадке он оглянулся, чтобы проверить это странное впечатление. Да, она задержалась наверху и стояла, глядя на него сверху вниз. Мгновение — и она отвернулась, а он пошел дальше. Они больше никогда друг друга не видели. Это ничего не значило. И все-таки — это значило все.

И еще потом, когда он задержался позади гостей, которых экскурсовод водил по просторам Больших Мотыжных садов, — задержался, чтобы показать мисс Шейле Далримпл, как причудливо могут выглядеть соцветия мха сквозь карманную лупу, — всего на мгновение ее ресницы коснулись его щеки… и задержались там надолго! Его сердце пропустило на секунду удар.

— Никогда не видел ничего столь прекрасного, — сказал он, и все закончилось лишь плутоватой улыбкой с ее стороны в понедельник утром на железнодорожной станции.

Но оказия, когда он вышел на балкон с высокой темноволосой мисс Гамбард-старшей после второго акта «Тристана», вышла еще чудеснее. Ибо она посмотрела на него с взаимностью восторженного преклонения и поцеловала его тут же. Просто так. Ни слова. Пауза — и они оба вернулись внутрь.

Такие моменты, что ни говори, укрепляют мужчину.

Растущее понимание разнообразия в женщинах не отдаляло Дворкица от контактов с мужчинами; оно, ко всему прочему, облегчало ему эти самые контакты. Он обнаружил, что больше нет нужды отгораживаться от них загадочной и застенчивой надменностью. Он мог брать и давать. Он вступил в «Феспидов клуб» и в курительной комнате подкалывал других — и позволял подкалывать себя.

Так что этот новый Роуленд Дворкиц — способный, как он чувствовал, с триумфом выступить на главной рыночной площади жизни — обрисовывался как куда более простой и человечный, улыбающийся, взбалмошно-игривый малый, человек пошире да покрупнее, более разнообразный и неожиданный, пронзающий своих жертв так, будто он их любит, — куда более значимый тип, нежели тот тихий, отстраненный, неоперившийся юнец с изогнутыми в критической насмешке губами, до сих пор красовавшийся в витрине.

Мистер Дворкиц мало-помалу набирал общественный вес.

— Есть во мне нечто анатолийское, — как-то заявил он, имея в виду скорее Анатоля Франса, нежели Малую Азию. — Анатолиец — вот кто я! Вот кем я становлюсь по мере своего созревания. — И затем, возвращаясь к задаче о презентации этого образа, мистер Дворкиц подытожил: — А созреть мне надо как следует.

§ 1

Все следовало устроить по уму, причем так, чтобы Брунгильда ничего не узнала. Потому что, если он хоть чуть-чуть почувствует, что она знает о его продуманном желании вылепить из себя публичную фигуру — более явную для публики, чем для нее, — его замысел рухнет без единого слова, без единого жеста. Она была трудной женой, хотя и не хотела таковой быть. Часто она совершенно не осознавала, какие грубости говорит ему без единого слова, какие инициативы губит в нем. А помимо ее сопротивления, сама задача самообнажения пока представлялась Дворкицу лишь весьма смутно.

Он чувствовал, что нужно идти осторожно, промеряя глубину, нанося на карту все извилистые опасные фарватеры и подводные камни, что ждут на пути к окончательному публичному признанию устоявшейся личности. Нужно найти людей, понимающих в подобных вещах, чтобы они поговорили с ним и показали, как все устроено.

Он начал с Десмонда Блэтча, своего литературного агента.

Десмонд Блэтч напоминал неоднородную смесь семейного солиситора[24] с бродячим торговцем деликатесами; порой на поверхность выступала солиситорская составляющая, порой