Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода

— Эй, кто-нибудь там, наверху, понимает меня? — вопил я на валлийском. — Если так… не подавайте виду! Эти безумцы хотят, чтобы вы предали приютивший вас город и впустили их в башню. Так что сидите там и помалкивайте! Отлично! Продолжайте в том же духе!

Ответа не последовало.

— Что ж, попытка не пытка, — сказал я, потирая ладони. — Чем еще могу служить?

Но Грегору с Отто предстояло идти на встречу с советниками Бонифация, чтобы выслушать план действий на следующий день. Оруженосцы должны были заняться Саммой и другими лошадьми.

Я оказался предоставлен самому себе и знал, как распорядиться свободным временем.

Отойдя от Галатской башни, я пошел вдоль стен Перы вниз по крутому склону, пока не оказался у ворот. Они, разумеется, были заперты, но изготовлены из диагонально скрещенных металлических брусков, по которым очень легко карабкаться.

Но прежде чем оседлать ворота, я понял, что попал в беду: каждый иудей в Пере прекрасно знал, что происходит за этими стенами, и все готовились к нападению, которое, как они считали, их не минует. Мужчины в длинных одеждах, встревоженно патрулировавшие поселение, увидели меня, когда я долез только до середины, и бросились ко мне со всех сторон со злобными криками. Сидя на воротах, я был легкой мишенью, если бы у кого-то оказались под рукой камни или лук со стрелами. Никаких метательных снарядов, однако, в меня не полетело, но внизу сверкнуло по меньшей мере полсотни ножей.

— Шаббат шалом! — проголосил я, не думая. Этими словами Джамиля шепотом приветствовала нас, после того как зажигала свечи в пятницу вечером. Сегодня была суббота. Быть может, Шаббат давно закончился? — Шаббат шалом! — предпринял я новую попытку.

Толпа выглядела очень странно: люди были разномастные, как пилигримы в армии, но все с длинными волосами и бородами и одеты в длинные темные одежды. У каждого на макушке — маленькая шапочка. Они смотрели на меня со злобой и страхом и выкрикивали вопросы на незнакомом мне языке.

— Джамиля? Шабах эл хаир? — в отчаянии произнес я, надеясь, что произношу приветствие. — Авафи?

Последнее означало «приятного аппетита». Я знал об этом, но специально сказал это, чтобы они поняли, по крайней мере, что у меня нет военных целей. В свое время Джамиля натаскала меня в греческом, и я усвоил достаточно, чтобы с расстановками произнести:

— Знаете Джамилю? Ребенком — здесь. Потом в Геную. Выйти замуж за доктора Франция, потом ехать в Египет.

Люди просто смотрели на меня во все глаза.

— Ал-уд, — продолжала, изображая игру на лютне. — Двое детей.

В толпе начали переглядываться. Прокатился рокот.

— Отец? — властно потребовал один из мужчин.

Я скорчил виноватую гримасу и покачал головой.

— Ты? — спросил старик.

Я растерялся.

— Франж, — виновато произнес я арабское слово, обозначающее всех людей с Запада.

Народ опять начал переглядываться. Мне надо было доказать, что я не опасен. Мужчины, стоявшие ближе к железным воротам, все время вытягивали шею, стараясь разглядеть, что там делают крестоносцы на верху склона. Я подумал минуту, закусив губу, а потом поднял палец, словно говоря: «Есть, сейчас покажу».

— Спуститься? — спросил я позволения.

Если бы я остался на воротах чуть дольше, то настоящие франжи меня бы заметили, а заодно и всю толпу. Народ, должно быть, тоже это сообразил, потому что мне неохотно подали знак спускаться.

Я перекинул ногу через украшения, которыми заканчивались ворота, и спустился вниз, а мужчины с испуганными лицами продолжали поглядывать наверх, за ворота. Когда мои ноги коснулись земли, я развернулся к толпе и увидел семь ножей перед своим носом. Я поднял руки, показывая, что не несу зла. Самый старый из них что-то проворчал, и вооруженные мужчины слегка попятились, но продолжали метать в меня злобные взгляды и ножей не спрятали.

Я опустился на колени перед старейшиной и жестом попросил его руку. После колебаний он протянул мне руку ладонью вниз. Толпа придвинулась поближе, готовая встать на его защиту в любую секунду.

Я перевернул шишковатую руку старика ладонью вверх, постучал по ней мозолистым пальцем и с хорошим (надеюсь) выговором, как это делала Джамиля, продекламировал:

— Букит майя. Я афур шараб швейя.

Люди удивились. Это была первая строчка детского стишка, в котором на иудейском варианте арабского рассказывалось о птичке, утоляющей жажду капелькой воды, или что-то в этом духе, в общем, детский лепет. Джамиля от скуки научила меня этому стишку, когда мы зимовали в Задаре.

Нужно было торопиться, поскольку в толпе росло нетерпение. Я взял мизинец старика и сказал:

— Ха'йе тух'бус («Эта маленькая девочка печет»). — Отпустив мизинец, я с серьезным видом взял четвертый палец. — Ха'йе ту'уджин («Этот месит тесто»).

Послышались осторожные смешки, которые распространились как круги по воде. Я перешел к среднему пальцу старика и помахал им; старик процитировал со мной в один голос:

— Ха'йе тут'бух («Этот варит кашу»). — Настала очередь указательного пальца: — Ха'йе тикнусс («Этот метет»). — И на большом пальце я завершил декламацию: — Ха'йе твадии рудвии ан Баба («Этот готовит обед папе»).

После этого я сделал вид, что собираюсь пробежать пальцами по его руке. Старик инстинктивно поморщился, улыбнулся и отдернул руку, словно боялся щекотки. Потом он изумленно уставился на меня.

Через секунду он повернул голову к толпе и что-то произнес. Мне удалось разобрать имя Самуила бен-Давида.

Толпа расступилась, и вперед вышел высокий, хорошо одетый мужчина чуть старше меня. Сделав несколько шагов, он остановился рядом со старейшиной, к которому обращался почтительно, называя его словом, похожим на «равван». Этот молодой человек своей серьезностью напомнил мне Джамилю, когда я впервые ее увидел. Но масти он был совершенно другой — светленький, почти как фламандец, волосы с рыжеватым оттенком, взгляд пронзительный, умный. Старик отдал молодому какие-то распоряжения, и тот повернулся ко мне.

— Я говорю по-французски, — произнес он. — Ты скажешь мне, где Джамиля. Мы знаем ее. Плохо, что собралась толпа. Кроме того, этим людям все равно нужно возвращаться к своим делам, готовиться к отражению атаки.

Вот так субботним вечером я оказался внутри иудейского дома.

Если не считать Задара, это был один из тех немногих случаев в моей жизни, когда мне удалось побывать в настоящем доме. Детство мое прошло в примитивном замке. Три года я провел в келье аскета-отшельника и в аббатстве. Бывал и в крестьянских хижинах, но все больше мимолетно. Тут впервые увидел удобное жилье простого люда, дающее ощущение настоящего дома, где жизнь течет спокойно, где хранят семейные традиции. Меня самого удивило, насколько чужеродным элементом я ощутил себя в этой опрятной комнатушке. Было непонятно, кто здесь живет и почему Самуил со старейшиной выбрали именно этот дом. Большинство мужчин разошлись, унеся с собой ножи, к моему облегчению. Остались только Самуил и старейшина.