Николь Галланд - Трон императора: История Четвертого крестового похода
На следующее утро я проснулся от неприятного шума: спорили на германском. Отто был уже полностью одет, стоял в открытом проеме и явно куда-то торопился. Грегор все еще одевался. В споре то и дело возникало имя Бонифация.
Тут мне стало ясно, в чем проблема. Яснее, чем Грегору.
Я выскочил из-под одеял и, обхватив Отто вокруг коленей, свалил его в пыль.
— Слезь с меня, бродяга! — зло прошипел он.
Народу вокруг, несмотря на утро, было много: пехотинцы и рыцари победнее направлялись после утренней мессы в палатку-трапезную. Я не хотел привлекать внимание к нашей потасовке, поэтому, вцепившись в прядь волос у него над ухом, затащил Отто в шатер.
— Мерзавец! — прошипел я. — Даже не думай.
— Чего не думать? — спросил Грегор, оставаясь сидеть на месте, пока старик Ричард шнуровал ему сапоги: наша с Отто ссора не была для него в новинку.
— Он хочет сдать Джамилю, чтобы вернуть Лилиану. — Не отпуская волос Отто, я сел ему на грудь и надавил пальцем на веко так, чтобы он встревоженно завопил. — Лежи смирно и будешь цел.
Он легко мог бы меня избить, но мы оба знали, что Грегор тут же придет мне на помощь.
— Сам мерзавец! — прорычал в ответ Отто, но сопротивляться не стал.
Я бросил взгляд через плечо на оторопевшего Грегора.
— Думаю, Бонифаций тайком предложил отпустить Лилиану в обмен на Джамилю, а тут как раз кстати вернулась Джамиля.
Отто покраснел, и это сразу убедило всех нас, что я был прав.
— Она сама говорила, ей все равно, что с ней случится, — сердито произнес он. — И это не только ради Лилианы, это ради всех, Джамиля сама сказала…
— Я не говорила, будто мне все равно, что со мной случится, — возразила Джамиля, откидывая одеяло. — К тому же Лилиана вовсе не страдает.
— Она пленница! — воскликнул Отто.
Джамиля расхохоталась.
— Она любовница маркиза. Ходит в шелках, мехах и драгоценностях. Обращается он с ней очень хорошо, и она предпочитает оставаться там. И что же, выходит, мне следует пожертвовать собой ради того, чтобы она вернулась к жизни в палатке, где пятеро мужчин будут ее лапать? Но мало того, она еще должна будет их обслуживать? Думаю, она никогда бы мне не простила.
— Я люблю ее! — Отто внезапно превратился в трагического героя.
— Тогда радуйся, что ей так повезло, — ответила Джамиля. — Даже в лучшие дни, когда она была куртизанкой при дворе, ее жизнь не была такой легкой, как сейчас.
— Она хочет быть со мной! — в отчаянии объявил Отто. — Больше, чем с кем-либо!
— То, что ты задумал, — ужасающе бесчестно, — сделал выговор брату Грегор. — Эта женщина спасла наши с тобой жизни в Задаре. Слезь с него, — сказал он мне по-дружески.
Я послушался. Отто поднялся и сердито подошел к брату, судя по виду, готовясь получить хорошую взбучку. Грегор, оставшись невозмутимым, скрестил руки на груди и по-отцовски покачал головой.
— У тебя есть выбор. Первое — ты можешь отправиться к Бонифацию и сказать ему, что у тебя есть сведения, которые помогут спланировать наш следующий шаг, но награды за них ты не требуешь. Он сразу догадается, откуда у тебя эти сведения, но ты не выдашь Джамилю.
— А что, если он пригрозит Лилиане?
— Да не станет Бонифаций этого делать! — теряя терпение, вмешался я. — Он слишком ею увлечен.
Отто метнул в мою сторону бешеный взгляд.
— А что второе? — спросил он.
— Второе — ты можешь отсидеться в углу и позволить мне поговорить с Бонифацием.
Грегор и Отто отправились к маркизу вместе, чтобы сообщить ему следующее. Якобы некий дружески настроенный местный житель подтвердил слова посланника-ломбардца, сказанные во время приступа страха. Пока братья беседовали с нашим предводителем, Бонифаций, продолжая вежливо улыбаться, послал двух солдат обыскать шатер Грегора, нет ли там беглой мнимой принцессы, но вояки застали лишь Ричардусов за игрой в шахматы, хотя им следовало чистить седла. Солдаты вернулись с пустыми руками. Имя Джамили ни разу не было упомянуто в разговоре ни одной из сторон. Бонифаций выразил надежду, которую разделял Грегор, что взятием Галатской башни все дело и ограничится, но отказался даже рассмотреть предложение Грегора похитить узурпатора в качестве возможной альтернативы.
Тем же днем ближе к вечеру на широкий луг холма Скутари выехали конные командиры, чтобы построить армию. До сих пор никаких военных действий не велось, только осада, редкие стычки и фуражирование. Передвижением огромных вооруженных масс на поле боя пока никто не занимался. На этот сбор Бонифаций пригласил и Грегора. Ни тот ни другой ни словом не обмолвились о Джамиле: то, чем они сейчас занимались, было гораздо важнее. Командование решило, что будет семь батальонов и авангард возглавит Балдуин Фландрский. Бонифаций поведет арьергард, куда войдут все ломбардцы, тосканцы и германцы.
Отто расстроился, узнав, что ему предстоит выступить в арьергарде. Чтобы взбодриться, он занялся своим новым развлечением: просвещением меня в области чудес военного искусства. Мне был преподан урок истории о составе традиционного французского батальона: каждое подразделение, возглавляемое местным бароном, состояло из различных отрядов — две дюжины рыцарей выезжали плечом к плечу, выстроившись в два или три ряда, а с флангов их прикрывали лучники. Для сравнения он рассказал о более современных достижениях: десять рыцарей и пять дюжин пехотинцев сражались вместе, а лучники шли впереди. Французы с севера лучше других проводили кавалерийские бои, поскольку по выучке превосходили прочих. Южные французы, питавшие меньше романтических привязанностей к рыцарству, были ближе к итальянцам, предпочитавшим объединять силы пехотинцев и кавалерии. Отто почувствовал себя гораздо лучше, как только я все это усвоил.
И этот день, и следующий длились очень долго, пока мы с Джамилей прятались — сидели в тишине или тихо разговаривали. Мы сидели достаточно близко, и я мог дотронуться до нее, но ни разу этого не сделал. Все еще считал себя ответственным за ее благополучие. Поэтому по-прежнему опасался (хотя ту ночь под проливным дождем мы просидели, вцепившись друг в друга), что злоупотреблю ситуацией, если теперь прикоснусь к ней или откликнусь на ее прикосновение, что она делала дважды или трижды. И каждый раз меня словно подбрасывало, я как будто растер ступни шерстью, а потом коснулся ими металла. Удар отзывался везде — в утробе, в паху, в подошвах, в черепе. Но я ни разу не позволил себе коснуться ее в ответ.
Ночью, после того как командиры сформировали батальоны, лагерь готовился к бою. Для армии пилигримов было бы нормальным отослать женщин еще накануне, но никому и в голову не пришло отдать такой приказ (возможно, это свидетельствовало о том, что предстоящее событие нельзя было отнести к разряду обычных дел). Тем не менее женщин в тот вечер почти никто не тревожил, за исключением нескольких трусоватых оруженосцев, которые опасались, что это их последняя ночь на земле. Все остальные были заняты своими душами: епископы, аббаты и священники низшего звена сновали по лагерю, выслушивая последние исповеди, отчаянно делая вид, будто Папа вовсе не запрещал предстоящую атаку, и помогая тем, кто не успел написать завещание. Как случалось каждый вечер, у разных костров по всему лагерю собрались поиграть музыканты, но песни сегодня звучали печальные, больше похожие на гимны, чем на обычные псалмы крестоносцев. (Например, сочинение Конона де Бетюна на французском: «Господь! Мы часто похвалялись своей смелостью, теперь посмотрим, кто из нас по-настоящему смел!» Или для тех, кто предпочитал провансальский, сардонический перл Пьера Бремена: «Если я когда-нибудь еще раз приду в Сирию, то пусть Господь не позволит мне вернуться домой!» Или для тех, кто предпочитал германские ритмы, что-нибудь в духе Фридриха фон Хаузена: «Моя душа желает теперь расстаться с телом, хотя они проделали долгий путь вместе». Или для тех, кто отличается полным отсутствием вкуса, еще одно исполнение «Календы мая».)