Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
Несмотря на все их усердие, первая неделя не приносит успеха, но они переносят лагерь дальше вдоль берега озера и начинают работу снова. На третий день второй недели, когда они увлеченно работают каждый на своем участке земли, не видя друг друга, Уокер натыкается на двоих эскимосов, мужчину и мальчика, сидящих на берегу быстрого ручья и пекущих рыбу на слабом, еле живом костре из веточек и мха. Когда они замечают, что он наблюдает за ними, мужчина встает и подзывает его, и после секундных колебаний Уокер решает, что, раз уж он все равно один, а человек кажется довольно дружелюбным, нет ничего дурного в том, чтобы принять приглашение. Когда он садится на землю рядом с ними, старший из эскимосов, высокий, худой и на вид дружелюбный, кладет руку себе на грудь и называет свое имя – Хеквау, потом указывает на мальчика и называет его – Яха.
– Абель, – отвечает Уокер. – Меня зовут Абель.
– Абель, – повторяет Хеквау с улыбкой, и Уокер улыбается в ответ и кивает.
«Внешне эскимосы очень напоминают северных индейцев, – думает он. – Такие же круглые плоские лица и узкие глаза, только одеты беднее и волосы убраны не так аккуратно. Шоу говорит, что они высокомерны и глупы, но этот кажется вполне вежливым и разумным».
Когда рыба поджарена до хрустящей корочки и готова, они делят ее между собой, а потом Уокер достает из своего мешка пару кусков вяленого мяса и протягивает один кусок Хеквау, а другой – мальчику. Пока они жуют мясо, он замечает лежащую на земле короткую острогу с костяным наконечником.
– Вот чем вы пользуетесь? – спрашивает он. – Не крючками и не сетью?
Хеквау берет острогу и протягивает ему, и Уокер прикидывает в руках ее вес, а потом пальцем проверяет остроту раздвоенного наконечника.
– Простая вещь, – говорит он. – Но нужно особое умение, чтобы ею пользоваться.
Когда он пытается вернуть острогу, Хеквау не берет ее, а показывает на молоток, торчащий из мешка Уокера, кивает и улыбается. Сперва Уокер удивляется, но, когда Хеквау произносит несколько слов на своем языке, а потом снова указывает сначала на молоток, а потом на острогу, понимает, что тот хочет сказать.
– Нет, я не могу с тобой поменяться, – говорит он. – От остроги мне нет никакого толку, а этим молотком я пользуюсь каждый день.
Он снова пытается отдать острогу, но Хеквау качает головой и продолжает показывать и говорить. Поэтому Уокер, вспомнив, что Шоу говорил о простоте и упрямстве эскимосов, кладет острогу на землю на прежнее место, заталкивает молоток поглубже в мешок и встает.
– Спасибо за угощение, – говорит он. – Рад был с вами познакомиться, но мне пора идти.
Хеквау вдруг с опечаленным видом жестом предлагает ему снова сесть, но Уокер качает головой и говорит, что не может тратить день на болтовню, потому что должен заниматься важным делом.
– У тебя свой вождь, – говорит он, – а у меня свой. И если мой вождь узнает, что я попусту потратил день, он будет недоволен.
Он улыбается, чтобы показать собеседнику, что пошутил, потом снова прощается и разворачивается, чтобы уйти. Он слышит за спиной жалобный тихий голос Хеквау, умоляющего его вернуться, и испытывает прилив жалости, но одновременно и неудержимую гордость, потому что обладание таким предметом, как молоток, в этом диком, нецивилизованном месте должно быть признаком не просто удачи, но и, как ему кажется, заслуг.
Позднее вечером, когда он рассказывает Джону Шоу о встрече, Шоу предупреждает его в следующий раз быть осторожнее.
– Якшаться с туземцами не имеет смысла, – говорит он. – Они отказались нам помочь. Да и Дацанти утверждает, что они в большинстве своем – дикари и лжецы. Так что я советую держаться от них на безопасном расстоянии и на всякий случай носить с собой мушкет.
– Но он казался довольно дружелюбным, – возражает Уокер. – Просто стал излишне настойчив, когда увидел молоток.
– На первых порах так и бывает, они льстят, давят слезу, но дела могут быстро принять дурной оборот, помяни мое слово. Для инструментов у них есть только дерево и кость, поэтому при виде такого количества железа они, естественно, начнут завидовать.
– Они уже получили от нас хороший напильник и нож, – напоминает Уокер. – Думаю, они могли бы довольствоваться и этим.
– Только теперь они вошли во вкус, – отвечает Шоу. – Вот в чем дело. У первобытных народов если просыпается аппетит к чему-то новому, то его не так-то просто утолить. Так что нам всем нужно быть начеку.
На следующий день Уокер возвращается на свой участок и продолжает поиски как обычно: медленно продвигаясь все дальше от озера, постоянно поглядывая направо и налево в поисках подходящих пород, а потом, дойдя до границы, обозначенной грудой камней, разворачиваясь, словно пахарь в поле, и возвращаясь параллельным путем. Хотя работа неспешна и монотонна, через час или два он входит в простой и не требующий раздумий ритм, и освободившиеся от труда мысли обращаются к другим местам и событиям. Уокер вспоминает, как выглядит форт весной, и представляет себе, чем занимается дядя в его отсутствие, а потом рисует в воображении, как через три или четыре месяца они, потрепанные и усталые после долгого путешествия, с триумфом возвращаются с грузом золота. Он представляет себе выражение гордости и восторга на лице дяди, встречающего их дома, слышит его радостные крики и смех и в своем воображении чувствует, как на его плечо ложится твердая любящая рука, как благодарный дядя крепко и тепло обнимает его.
Поглощенный этим сонмом приятных размышлений, он не сразу замечает, что Хеквау, на этот раз в одиночестве, возвращается и идет к нему размашистым шагом по все еще не до конца оттаявшему болоту с улыбкой на лице и все той же острогой с двойным наконечником в руке. Только услышав приветственный крик эскимоса с расстояния двух десятков ярдов, Уокер вдруг отрывается от грез, поднимает голову и видит, что он не один.
– Что тебе опять от меня нужно? – раздраженно спрашивает он. – Я не могу с тобой меняться, если ты этого хочешь. Я уже говорил.
Хеквау начинает быстро